Наследие Артанов
Шрифт:
– А разве их когда-то бывает много? – Недоумение так явно отпечаталось на пятаке свина, что заставило меня ухмыльнуться.
– Да, действительно.
Что тут скажешь? Я, пожалуй, на месте Симониуса поступил бы в точности так же, если бы… если бы это касалось кого угодно, но только не Эльвианоры. Почему-то мысль о том, что ее тонкой шеи с крошечной родинкой у правого уха коснется лезвие топора палача, вовсе не доставляла мне удовольствия и даже более того – ввергала меня в какой-то необъяснимый, панический ужас. Да что же это со мной, в самом деле? Ведь даже ребенку известно, что особам женского пола, а особенно блондинкам, голова для жизнедеятельности в общем-то и не нужна. На ней они носят замысловатые прически, делают ей макияж, и вообще производят целую уйму абсолютно бесполезных манипуляций вместо того, чтобы заниматься своими прямыми обязанностями по вынашиванию и воспитанию потомства. Видимо, Симониус действительно перестарался и чересчур сильно приложил меня битой, раз уж мою голову посещают такие мысли.
– А что будет со мной?
– Ничего. Как только корабль окажется на поверхности планеты – иди себе на все четыре стороны.
– И ты меня вот просто так возьмешь да отпустишь?
– Хмм… Можно, конечно, и в рабство продать, да только после того, как твоя подружка принесет мне целое состояние, это было бы невежливо. По отношению к тебе, конечно. – Симониус вновь хихикнул. – Так что уже сейчас можешь ощущать себя скорее гостем, чем пленником! – С этими словами он повелительно кивнул кому-то невидимому, и чьи-то сильные руки подняли меня в воздух, придав телу, наконец, подобающее прямоходящим положение.
Вот так всегда: как только у тебя что-нибудь начинает налаживаться – обязательно происходит нечто такое, что ставит на всех твоих начинаниях жирную точку. И Антонины Семеновны, как назло, нет.
«Антонина Семеновна!!!» – в который раз мысленно позвал я своего лингвина, но в ответ получил лишь очередной приступ тошноты. Меня мутило уже второй день, а камера, точнее – одна из кают для экипажа, что выступала в роли оной, вовсе не стимулировала мое выздоровление. Скорее, наоборот: сидение в четырех стенах без притока свежего воздуха ощутимо выводило из равновесия, добавляя к мукам телесным еще и духовные. Да еще и мысли то и дело предательски возвращались к моей белобрысой попутчице, казалось, целую вечность назад подло умыкнувшей меня с самой лучшей и безопасной планеты во всей Вселенной – матушки-Земли. Интересно, как она там? Сидит, небось, тоже в одной из импровизированных камер и гадает: а жив ли вообще ее ангел-хранитель, легендарный герой, неутомимо спасающий ее от всяческих неприятностей?..
Стоп, спокойно. Безвыходных ситуаций не бывает. Итак, что мы имеем? А имеем мы господина Симониуса на моем корабле. И его охрану: точнее, четырех человек; хотя, конечно, назвать этих особей людьми можно разве что условно. А еще мы имеем камеру, из которой крайне желательно было бы выбраться. Вот с этого, пожалуй, и начнем. Полы, потолок и стены я уже проверил раз по двести. Дверь, естественно, тоже. Замок на ней стоит обычный, кодовый, и все бы ничего, если бы Симониус сам, собственноручно, не заблокировал доступ к коду с моей стороны. Нет, и здесь не вариант. Остается надеяться разве что на одного из охранников. Того, что приносит пищу стабильно три раза в день…
Дверь камеры внезапно отворилась, прервав мои пространные рассуждения. Вовнутрь, пошатываясь, бочком протиснулась туша прака с зажатой в правой лапище дымящейся тарелкой. Сейчас я по-новому взглянул на него. Ммм-да…. Бугристая груда мышц, извечно оскаленная пасть, любезно демонстрирующая длинные шеренги зубов в четыре ряда, пуговки колючих глазок смотрят на узника с некоторой долей пикантной плотоядности. Дескать: поживи, пока я не проголодался. Ноги… Да, забыл сказать – их у прака ровным счетом три. Для этой задней ноги и место даже подобающее нашлось, ибо филейная часть прака несколько отличается от человеческой – она более… выдвинута назад, что ли; ну и по габаритам, естественно, побольше разика этак в полтора-два. Несомненно, именно для поддержания этой вот необъятной филейной части природа и озаботилась созданием, так сказать, органической подпорки. Ну если так, совсем уж образно выразиться, то походил прак на смесь гориллы и паука-крестоносца, потерявшего в неравном бою большую часть своих лапок…
«Улыбайся! Улыбайся, кому говорят!!! А теперь расскажи ей, как она прекрасно выглядит!»
«Кто?..» – Я оторопело пялился на дверь, силясь рассмотреть за могучей спиной прака ту, о которой говорила сейчас внезапно вернувшаяся к жизни Антонина Семеновна.
«Она».
«Она-а-а?..» – Я едва не свернул себе шею, но зато теперь абсолютно, безоговорочно был убежден, что за спиной прака никого нет. Мой лингвин, видимо, получил весьма серьезные повреждения от удара битой, которой приложил меня по голове приснопамятный Симониус, и теперь то ли бредил, то ли вовсе лишился разума. А жаль. Я уже потихоньку начал привыкать к этому сквалыжному существу, и в его отсутствие мне уже будто чего-то не хватало.
«Она самая. Ну что же ты за идиот-то такой? Охранник, который стоит сейчас перед тобой, на самом деле не самец, а самка прака. Причем, судя по запаху, половозрелая. – Впервые в голосе старой карги проскользнула капелька сочувствия. Хотя нет, показалось, наверное. – Заговори с ней. Прямо сейчас. Ну!!!»
– Э-э-э… хм. Су-су-сударыня! Ми-ми-миледи! Выглядите вы сегодня просто замечательно! А какие у вас прекрасные волосы!
Вот здесь я, как водится, переборщил. Черепушка у прака гладкая, как полированная столешница: ни волосинки на ней, ни шерстинки, складки одни только, да и те жировые. Зато, как ни странно, вернулось ко мне вдруг мое привычное красноречие, и язык сам уже, без помощи мозга, начал выдавать такие рулады, что крошечные глазки моей благодарной слушательницы поначалу изрядно округлились, а затем и вовсе выпучились так, что того и гляди лопнут.
– Это ты мне?
– Вам, конечно, вам. Кому же еще?
Голос у прака или прачки (не знаю уж, как будет правильнее) на удивление тонкий и чем-то даже приятный. Так поет бензопила, перед тем как вгрызться своими железными резцами в податливую древесную плоть.
– Спасибо. – Образина стыдливо потупила глазки и примолкла. Я же, воодушевленный тем, что меня до сих пор еще не съели, вновь принялся заливаться соловьем и заткнулся лишь тогда, когда громадные лапищи сгребли меня в охапку и прижали к могучему волосатому торсу, от которого здорово подванивало застарелыми потовыделениями. – Хароший чилавейко. Харрроший… Махама любить чилавейко. Чилавейко как звать?
– Илья.
– Махама любить Илья.
«Отлично: ну вот вы и познакомились. Как говорится, мир вам да любовь!»
«Антонина Семеновна, это вы о чем?..»
«Да так… сам скоро все узнаешь. Давайте заканчивайте свою семейную идиллию – пора выметаться, пока Симониус не прознал, откуда ветер дует».
Действительно. Пора бы. Я и сам, конечно, был не против, но прачка, похоже, и не думала отпускать свою добычу.
– Ммахамма… – промычал я в подмышку существа, оказавшуюся в опасной близости от моего носа, стараясь поэтому, чтобы голос мой звучал как можно более проникновенно. – Симониус хочет убить меня. Нам нужно бежать, прямо сейчас. Поможешь?
Хоть я и не видел, но готов был поспорить на что угодно: лоб этого несуразного гориллоподобного паукоида наверняка пошел морщинами от напряженной работы мысли.
– Симониус кормить Илья. Зачем Симониус убивать Илья?
– Симониус кормить Илья, а затем, когда Илья стать жирный, Симониус ловить Илья и сожрать!!!
На какое-то время прачка замерла, переваривая новую для себя информацию.
– Симониус сожрать Илья? – недоверчиво переспросила она.
– Да!
– Симониус платить Махама – хорошо. Симониус сожрать Илья – плохо.
По всему видно было, что существо все еще сомневалось, явно не зная, что предпринять. Затем, когда отчаяние уже охватило меня, его конечности наконец разжались:
– Махама убить Симониуса. Махама убить всех, а потом Илья делать гнездо и высиживать много-много маленьких хнапиков!
– Илья? – На Эльвианору любо-дорого было посмотреть. Широко распахнутые глаза, в которых, казалось, отражалось небо, будь оно случайно где-то неподалеку; пунцовые от возбуждения щечки, ямочки на этих самых щечках; точеная фигурка, которую только подчеркивает пусть и не роскошное платье, а всего лишь не первой свежести растянутая футболка; ноги… Эх, да что там – сегодня она превзошла даже саму себя, не говоря уже о… взгляд мой переместился чуть вправо, критически оценивая гигантскую трехногую особь, которая истуканом застыла у двери и злобными буркалами сверлила ту, ради которой я, собственно, и затеял нашу сомнительную кампанию по освобождению.