Чтение онлайн

Я тоже смотрю на него, не отрываясь.

Он так не вяжется с этим инструментом. Признаюсь, мачете в его руке смотрится лучше, и управляется он им мастерски.

Но в том, как высокий мускулистый мужчина играет на виолончели, есть что-то завораживающее.

Завершающий аккорд, я не успеваю открыть рот, как Феликс заговаривает сам. Говорит на сомалийском, значит, не только для меня:

— На том континенте, откуда мы с Ланой родом, мужчины поют песни для любимых девушек. Эти песни называются серенадами. Я хочу спеть серенаду для самой прекрасной девушки на свете.

Он проводит смычком по струнам и начинает петь.

От первой же ноты горло перекрывает тугой неповоротливый ком. Обхватываю шею ладонями и продолжаю погружаться в глаза Феликса, которые от бликов факелов сверкают как настоящие звезды.

— Ну блядь начинается… — бубнит сбоку Аверин, а у меня перед глазами внезапно все становится расплывчатым.

Луч солнца золотого

Тьмы скрыла пелена.

И между нами снова

Вдруг выросла стена.

Его голос неожиданно сильный, низкий, глубокий. Он не смотрит ни на кого, кроме меня. Его взгляд цепляет, сковывает, а мне и сопротивляться не хочется.

До меня доносится тяжелый вздох. Поворачиваю голову — Абди. Стоит, подбоченившись, хмурится. В руке вертит губную гармошку. Оборачивается, кидает взгляд на Джуму.

Джума наклоняет голову, встряхивает Шак-Шаком, словно прицениваясь.

Гуур сжимает в руках Гарбасаар, переглядывается с Джумой и Абди.

Абди решительно выдыхает, как будто внутри него шла непримиримая борьба и только что одна из сторон одержала победу. Делает шаг вперед, за ним гуськом следуют Джума и Гуур. Подходят к Феликсу, встают за его спиной полукругом.

Абди подносит губную гармошку к губам, и после окончания куплета вступает. Гуур глухо постукивает раковинами, Джума задает ритм маракасами.

Феликс не меняет выражения лица, продолжает петь как будто так и планировалось.

Ночь пройдет, наступит утро ясное

Знаю счастье нас с тобой ждет.

Ночь пройдет, пройдет пора ненастная,

Солнце взойдет, солнце взойдет*.

Не могу сдерживаться, слезы уже катятся крупные, как горошины.

— Ну чего ты ревешь? — косится Аверин, сморщив лоб. — Это мне обрыдаться надо, а не тебе.

— Тебе-то чего, толстокожему? — всхлипываю я, вытирая щеки. — Мне вот трогательно. Он как Трубадур.

Аверин хмыкает, не отрывая взгляда от «сцены».

— Ага. Только не Трубадур. А Трубадурочка. А я Гениальный Сыщик, который должен его к папе-королю в мешке доставить. Так кто тут плакать должен?

Я не сдерживаюсь и прыскаю в ладонь, зато он умудряется даже не улыбнуться.

* Песня «Луч солнца золотого» (стихи Юрия Энтина, музыка Геннадия Гладкова)

Милана

Феликс заканчивает петь, отставляет виолончель и подходит ближе.

— Братья, уважаемые старейшины, — не расшаркивается, лишь слегка наклоняет голову, — я призываю вас в свидетели. Я хочу попросить эту девушку стать моей женой.

Он еще что-то говорит слишком быстро, я не улавливаю. Затем поворачивается ко мне. Кажется, я сейчас превращусь от этого взгляда в морскую пену, как Русалочка.

Невольно выпрямляюсь, ощущая важность момента.

— Лана, — голос хриплый, и это не от того, что он его надорвал. Партия была не слишком сложной. Феликс прокашливается и говорит уже по-нашему. — Лана. Я хотел бы подарить тебе кольцо, как принято у нас. Но я бы не успел за ним слетать. А плести из травы или из проволоки как в дешевых романах не хочу. И мы должны соблюсти местные обычаи. Это подтверждение моих серьезных намерений.

Он кладет на стол квадратный футляр, открывает крышку. Делает шаг назад и становится на одно колено.

— Я люблю тебя и прошу стать моей женой.

На темном бархате россыпью сияют бриллианты. Колье и серьги. Старейшины дружно подаются вперед, пираты вытягивают шеи, чтобы лучше рассмотреть.

Аверин заглядывает мне через плечо и присвистывает.

— Дона Винченцо разобьет инсульт, когда он увидит, куда делись фамильные драгоценности.

— Он подарил их матери, — отвечает Феликс, продолжает стоять на коленях. — Их ценность не столько в деньгах, сколько в принадлежности семье.

Один из старейшин что-то выкрикивает, и я узнаю отца Аян. Кажется, он просит показать драгоценности поближе, чтобы убедиться, что это не подделка.

Феликс встает с колен, берет футляр и несет старейшинам.

— Ему какое дело? — ворчу недовольно. — Я уже не их собственность.

Аверин собирается ответить, но у него пиликает телефон. Он достает из кармана гаджет и смотрит на экран. А я наблюдаю, какой спектакль разворачивается в лагере старейшин.

Отец Аян размахивает руками, видимо доказывая, что драгоценности не настоящие. Один из его соратников пробует камень на зуб и утвердительно кивает.

— Слушай, они сейчас серьезно потребуют у Феликса отвезти эти побрякушки к ювелиру, — шепчу Аверину, перевожу на него взгляд и осекаюсь.

Я никогда не видела, чтобы люди так менялись. Только что он стебался и язвил, а сейчас сидит закаменевший и смотрит в одну точку.

В сердце поселяется смутная тревога. Осторожно трогаю его за локоть.

— Кость, — зову тихо, — что-то случилось?

Он переводит на меня взгляд, и я едва сдерживаюсь, чтобы не вскрикнуть. Совершенно чужой с незнакомым холодным блеском.

— Костя… — голос срывается, Аверин сглатывает, и мой локоть попадает в стальной захват.

— Ты уже один раз меня не послушала. Вот прямо сейчас. Сделай как я скажу. Не принимай его предложение. Откажись. Не бери этот махр. Но только ничего не говори Феликсу. А главное, не признавайся, кто ты.

Каждое слово меня расплющивает, раздавливает. Я словно попала под гигантский пресс, из-под которого не могу выбраться.

— Но почему? Объясни! Я ничего не понимаю!

В это время возвращается Феликс, который судя по его виду одержал победу в схватке с отцом Аян. Старейшины подтвердили, что драгоценности настоящие и могут сойти за махр.