Чтение онлайн

— Да, любезный мой Александр Иванович. Едем.

Шувалов помог ей с шубой поверх сверкающей при неуверенном свете свечей кавалерийской кирасы.

Лестница.

Возок.

Ночь.

— Господа, я благодарна вам за всё.

Воронцов и Шувалов склонили головы.

— Госпожа, мы с вами до конца.

Всё или ничего.

— Едем, господа.

Ночной Петербург. Ночные зимние улицы и застывшие льдом каналы. Редко из каких окон брызжет свет свечей. Город словно затих. Словно замер. Лишь глухой топот копыт.

Возок стремится вперёд.

Цесаревна изображала решительность и твёрдость намерений, но, в реальности, на душе было тоскливо и страшно. Очень страшно. До дрожи.

Позавчерашний разговор с правительницей России Анной Леопольдовной показал, что жизнь Цесаревны висит на волоске. Фактическое обвинение в государственной измене и подготовке государственного переворота. А это смертная казнь. Никаких вариантов. Никакого помилования. Таких, как Цесаревна в живых не оставляют.

Конечно, Елисавета Петровна уверяла правительницу России, что это всё неправда, слухи, наветы врагов России и Цесаревны, что она Богом клянётся, что никогда не измышляла никакой измены, что верна присяге. Даже слезу пустила.

Разумеется, правительница ей не поверила. Лишь отложила своё решение. Но, в глазах у Анны Леопольдовны был триумф и предвкушение.

Ждать дальше было невозможно. Или она, Елисавета Петровна, дочь Петра Великого, становится русской Императрицей или её голова полетит с плахи на потеху публике, после долгих «разговоров» с ужасным Ушаковым — цепным псом власти, главой Тайной канцелярии.

Елисавет отбросила сомнения.

Всё или ничего.

Племянница сглупила. Нельзя выдвигать такие обвинения и отпускать. Поверила французам, что Лиза слишком «гладкая», чтобы устраивать перевороты?

Посмотрим.

Вот и казармы Лейб-Гвардии Преображенского полка. Её уже ждали.

— Государыня!!!

— Кума, кума приехала…

Шелест разговоров по толпе встречающих.

— Приветствую, братцы! Приветствую вас, родные! Здравы будьте, кумовья!

Толпа солдат взвыла от восторга.

Её многие тут называли кумой и это была правда. Елисавет охотно соглашалась стать крёстной матерью детей гвардейцев и после крестин одаривала крестника или крестницу серебрянным рублем.

Она долго шла к этому дню. Любовь гвардии — это не только про любовь к дочери Петра Великого. Это про деньги. Очень большие деньги. А денег и не было. Из местных крупных дворян никто не хотел неприятностей в случае провала переворота. А это было вполне реально. Оставались только иностранцы. Швеция и Франция. И не из любви к России, а точно наоборот. А это государственная измена. А после сообщения Анны Леопольдовны о том, что личного хирурга Елисаветы Петровны мсье Лестока вызовут на дознание к Ушакову, Лизе всё стало ясно. Лесток — не трус, но только при виде дыбы любой расскажет всё, что знает и чего не знает.

Поэтому она здесь.

Шувалов только что шепнул расклад. Всё плохо. Уверения о том, что на её стороне гвардейские полки оказались пустой болтовней, которая стоила ей больших денег на подкупы гвардейцев. В решающий час выступить готовы лишь три сотни преображенцев, причем дворян из них лишь четверть. Остальные — вчерашние крестьяне без особой подготовки. Дворяне старых родов «объявили нейтралитет» и отказались покидать казармы.

Ключевые министры сделали вид, что не происходит ничего. Вообще ничего. Ночь. Утром будет видно кто, где и с кем.

Всё пошло не так. Наверняка Анну Леопольдовну уже уведомили. Ещё четверть часа и объявившие «нейтралитет» преображенцы возьмут её под стражу и сдадут на расправу правительнице. Нет ни одного лишнего мгновения!

— Кумовья! Вы со мной!

Рёв трёх сотен глоток кумовьев:

— Да!!!!!!!!!!!!!!!

…

Зимний дворец времён Анны Иоанновны (Императора Ивана Третьего)

Гарнизон Зимнего дворца неожиданно легко сложил оружие и объявил «нейтралитет». Никакой стрельбы. Просто топот.

Быстрее.

Быстрее.

— Шувалов!

— Слушаюсь, моя Госпожа!

Часть отряда побежала за ним.

— Воронцов! Лесток! Идите со мной!

Оставшуюся часть гвардейцев она повела за собой. Вот она, спальня Императрицы. Пикет у входа. Стоявшие на посту у дверей гвардейцы поглядели на толпу вооруженных коллег и не стали слишком артачиться, дав себя разоружить и отвести в сторону.

Двери распахнуты. Большая спальня. Пышная кровать с балдахином.

Елисавет насмешливо окликнула спящую Императрицу:

— Доброе утро, сестрица! Пора вставать!

Та резко села в постели, оглядев присутствующих. Она уже всё поняла, в отличие от испуганной графини Менгден, в ужасе забившейся в углу постели Императрицы.

— Елисавет, пощади мою семью. Детей пощади. Христом Богом прошу. Я всё подпишу.

Елисавета Петровна кивнула.

— Лесток! Бумаги и перо!

Личный медик Цесаревны положил на прикроватный столик искомое и протянул Императрице перо. Та молча поставила свои подписи в местах, на которые указывал Лесток.

Анна Леопольдовна подняла глаза на тётушку.

— Я прошу оставить мою фрейлину графиню Менгден при мне.

Императрица Елисавета Петровна благосклонно кивнула.

— Да ради Бога. Забирай с собой, если она не против. Мне всё равно.

— Спасибо.

Их увели.

Что ж, пора и в Тронный зал.

— Взять под охрану все входы в зал. Отряд личной охраны со мной.

Трон.

Елисавет села на него. Коленки дрожали. Господи-Боже… Неужели всё так просто? Или это какая-то ловушка?

Четверть часа не поступало вообще никаких известий. Наконец появился Шувалов.

— Ваше Императорское Величество! Антон Ульрих взят под стражу прямо из постели.

— Благодарю, граф. Я этого не забуду. Что дети?

Тот поклонился Императрице в некотором смущении.

— Ваше Императорское Величество…

— Что?

— Как вы и повелели, мы не стали пугать маленького Ивана и ждали, когда он проснётся. Он открыл глаза и закричал, увидев нас. Его успокоили. Он под охраной. А при аресте Екатерины Антоновны один из наших уронил сестру Ивана. Головой об пол. Она жива, но, я не знаю…