Чтение онлайн

— Из окна хочешь выброситься? — глумливо пропел он высоким голоском, сверкая глазёнками. — Отец Епифаний говорит, что это великий грех, но для тебя-то не грех. Не грех же раздавить таракана? Ты только всем жизнь облегчишь.

Я со стеклянным звоном закрыл окно и хмуро посмотрел на… Поля. Память бывшего хозяина тела услужливо подсказала мне, кто передо мной. Белобрысый заморыш был младшим из трёх детей Ивана Петровича Лебедева. Точнее, из двух. Никитос же не его. Но почему же Поль так не похож на Василия? А-а-а… теперь ясно. Прострелившая виски боль принесла ещё одну порцию инфы. Оказывает, шестнадцать лет назад, через год после смерти Елены Шипициной, матери Ника и Василия, Иван Петрович женился во второй раз. И в этом браке появился гадёныш Поль. Мачеха Никитоса тряслась над этим избалованным ублюдком, как над новеньким айфоном, взятым в кредит. Пылинки с него сдувала. А он пользовался этим и издевался над Никитой, впрочем, как и его сука-матушка. Иван Петрович давно разочаровался в Нике, поэтому никогда не защищал его, отсюда и незавидное положение бывшего хозяина этого тела.

— Ты чего пришёл? — сухо спросил я, принявшись одеваться.

— Папенька вызывает тебя к себе. Немедленно! — протараторил Поль, часто-часто дыша. Видать, он перехватил где-то в коридоре посланного ко мне слугу и сам решил принести «добрую» весть. — Ох, какое будут зрелище! Мне страсть как хочется посмотреть на то, как ты будешь валяться у папеньки в ногах и умолять простить тебя за грехи твоей распутной мамашки. От кого она тебя вообще нагуляла такого несуразного? Папенька говорит, что отродясь в поместье не было мастеров проклятий. Наверняка она где-то в Петрограде возлегла с каким-то мелким дворянчиком. Он небось уже сгинул: спьяну утоп в канаве. И тебя ждёт такая же участь. Ты же останешься без денег, без семьи… К тому же дар у тебя — тьфу и растереть! Почти как у крестьянина. Второй ступени. У меня же явно откроется сразу третьей!

Крысёныш гордо выпятил хилую грудь и выставил вперёд ногу. Мол, гляди какой я герой. Но от меня уродец дождался только насмешливого хмыка, хотя кое в чём он был прав. Память Никиты стыдливо шепнула мне, что у него действительно открылся слабенький дар. Вторая ступень для дворянина — позор. Крестьяне имели первую, ну, ежели у них появлялся дар, а такое происходило крайне редко. Дворяне же обычно стартовали с третьей ступени. А высшая аристократия сразу начинала развиваться аж с пятой ступени. При этом начальная ступень дара определяла его будущее максимальное значение, поскольку дар вырастал в три раза больше начальной ступени. Козёл Поль сможет прокачать свой гипотетический дар третьей ступени до девятого уровня, а я — лишь до шестого.

Хм, очередное неприятное открытие, но своего разочарования я не показал. Со скучающей миной на лице глянул на подростка. А тот недовольно запыхтел. Не таких эмоций он ожидал от меня. Поль явно хотел увидеть на моём лице отчаяние, безысходность, мольбу.

Подросток топнул ногой и стал тоненько, по-девчоночьи, верещать:

— Ты безродный нищеброд! Падаль! Я сразу понял, что ты не нашей породы! И маменька моя говорила, что из тебя толк не выйдет! А ещё тебя дурака хотели на Александре Юрьевне женить! Шиш тебе! Папенька сказывал, что теперь моя она будет! Понял?! Смотри на меня, когда я с тобой говорю!

— Слушай, а Иван Петрович точно изгонит меня? — задумчиво спросил я, медленно двинувшись к Полю, чьё лицо покрылось красными лихорадочными пятнами.

— Ага! Точно тебе говорю! Я сам слышал, как он с маменькой обсуждал твоё изгнание из рода, — ликующе протараторил Поль, оскалив все тридцать два не чищенных зуба. — Прям сегодня же и выгонят тебя.

— Тогда мне незачем унижаться, раз меня всё равно выгонят? Да и сдерживать свои чувства тоже не стоит?

— Ты… это… чего задумал? — насторожился козлёнок и попятился к закрытой двери. — Ты даже не думай… Ежели чего, папенька накажет тебя… Не смей трогать меня. Я маменьку позову. Она тебе устроит напоследок хорошую взбучку.

— Да ну? — вздёрнул я бровь и отправил кулак на встречу с челюстью подростка.

Удар вышел чистым. Поль даже тявкнуть не успел. Он упал на пол, точно мешок с костями. А я испытал истинное наслаждение. В ушах будто ангелы запели, а вдоль хребта пробежало приятное возбуждение. Однако я недолго упивался своей крохотной победой. Вытащил из-под шкафа верёвку, связал ею потерявшего сознание урода и засунул в его рот кляп из носового платка. А потом затащил Поля под кровать и наткнулся на ночной горшок, в котором оказалось немного жёлтой жидкости.

Я пожал плечами и проронил:

— А почему бы и нет?

Облил крысёныша мочой и оглядел комнату. К сожалению, в ней ничего ценного не обнаружилось. Поэтому я, несолоно хлебавши, отправился в кабинет Ивана Петровича. Память Никитоса поведала мне, где он находится.

Пока шёл по залам и коридорам, разглядывал убранство особняка. На стенах красовались винтажные обои в полоску, под ногами, на дубовом паркете, лежали красные ковровые дорожки, а по углам стояли фарфоровые вазоны, мягкие кресла и небольшие столики из дорогих сортов дерева. На узких подоконниках в горшках росли яркие цветы, с потолков свешивались хрустальные люстры. А из живых существ мне по пути встретились лишь две пушистые кошки и одна худая, как велосипед, борзая с подозрительным взглядом. Ещё была преклонных лет горничная, которая стирала пыль с картин в золочёных рамах. Женщина мазнула по мне быстрым взглядом и небрежно кивнула.

Да-а-а, Никиту в этом доме мало кто ценил и любил.

Вскоре я добрался до массивной дубовой двери с искусно вырезанным на ней гербом рода Лебедевых. Деликатно постучал и услышал низкий, недовольный голос:

— Входи!

Повернул блестящую бронзовую ручку, выполненную в форме вытянувшегося дракона со сложёнными крыльями, а затем с уверенностью проник в кабинет Ивана Петровича.

В воздухе плавал сизый табачный дым, а сам хозяин особняка с курительной трубкой в зубах восседал на кожаном кресле за рабочим столом. Лебедев оказался русоволосым мужчиной с круглыми глазками, набрякшими веками и отвисшими, как у бульдога, щеками. На его пузе едва сходились борта песочного цвета жилетки, а сорочка была расстёгнута на три пуговицы, дабы ворот не давил на толстую шею.

Помимо него в кабинете обнаружилась мачеха Никиты. Сжимая холеными пальцами тлеющую сигарету в длинном мундштуке, она полулежала на низенькой софе с мягкими валиками. На вид ей было лет тридцать пять. Она могла похвастаться светлыми волнистыми волосами, пышной грудью и расплывшейся талией, на которой обосновался затейливый поясок, обосновавшийся поверх нарядного голубого платья в пол.

Чуть раскосые змеиные глаза мачехи победно сверкали, тонкие губы кривились в еле сдерживаемой усмешке, а на щеках проступал нездоровый румянец.

— Доброе утро, сударь и сударыня, — поздоровался я, держась подчёркнуто спокойно, хотя под рёбрами завозились холодные змеи отвращения. Эта парочка мне категорически не нравилась.

— Садись, — грубо бросил мне Иван Петрович и указал взглядом на жёсткий стул, притулившийся перед рабочим столом. — Долго я с тобой рассусоливаться не буду.

— Правильно, душа моя. Ты и так семнадцать лет содержал не пойми чьего сына, — пропищала мачеха и сокрушённо покачала головой. — Какой позор… какой позор…

— Вот, забирай, — проронил помещик и поставил на стол кожаный саквояж. — Внутри покоятся твои новые документы. Я выправил их на имя Никиты Алексеевича Шипицина. Отчество дал тебе по имени твоего деда, который погиб на войне с Османской империей. Дворянином ты быть не перестанешь. Ещё в саквояже деньги. Приобретёшь на них билет на поезд или дирижабль, и нынче же покиндай Петроград. Можешь ехать, куда тебе заблагорассудится. Родни у тебя больше не осталось. Мать твою я взял полной сиротой, да ещё и в долгах, а она так отплатила за мою доброту.