Чтение онлайн

— Угу, — горько вздохнула мачеха и снова прошептала: — Какая чёрная неблагодарность. Да такому человеку, как Иван Петрович, надо было руки по гроб жизни целовать, а она… Эх…

Лебедев затянулся и выпустил из желтозубого рта сизую струйку дыма. Мои ноздри защекотал запах табака и захотелось чихнуть, разрывая гнетущую атмосферу, навалившуюся точно ядовитый туман. Но я продолжал держать на лице непроницаемое выражение. Хер вам, а не слёзы и мольбы. Никитос уже не тот слюнтяй.

Помещик раздражённо дёрнул мясистой щекой и жёстко продолжил, ломая меня взглядом:

— В город тебя отвезёт Гришка. Заодно скажи ему, что он больше мне непотребен. К вечеру чтоб духа его тут не было! Мне не нужны работники, кои за моей спиной помогают нарушать мои же приказы. Думал, я не узнаю? Чего молчишь? Ничего сказать не хочешь?

— Нет, — коротко выдохнул я, без труда выдержав его взор. — Мне можно идти?

— Можешь. Поезжай в чём есть, а другие твои вещи я сожгу! И не вздумай возвращаться в столицу. И даже не упоминай о том, что мы знакомы! Да держи язык за зубами и не болтай лишнего, иначе тебе же хуже будет. Помимо моей семьи никто не ведает, что ты ублюдок. Уяснил?!

Меня прошила игла злости, но я сдержался. Не в моих интересах сейчас показывать характер. Поэтому я лишь кивнул, встал, взял со стола саквояж и заметил краем глаза разочарованный взгляд мачехи Никитоса. Кажется, она искренне, по-детски, надеялась на то, что я буду валяться в ногах у Ивана Петровича, а тут такой облом…

Вдруг женщина порывисто приняла сидячее положение и быстро прострекотала:

— Неужели ты так молча и уйдёшь?

— Нет. Кое-что скажу… У вас укроп между зубов.

Я усмехнулся и вышел из кабинета, едва не приголубив дверью Василия. К несчастью, жирдяй успел неуклюже отпрыгнуть. Зараза! Знал бы я заранее, что он тут подслушивает, то шустрее открывал бы дверь. А так — пришлось с чувством глубокого неудовлетворения закрыть оную.

— Что? Выгнали тебя из семьи, да? — выдохнул брат Никиты, широко улыбнулся и ехидно добавил: — Не пиши, не телефонируй и не телеграфируй сюда. Ты для всех нас мё-ё-ёртв. Гы-гы.

— Ты даже не представляешь насколько прав. Однако скоро и тебя ждёт подобная участь. Ты следующий. Держись, — похлопал я его по мягкому плечу и прошёл мимо с уверенностью айсберга, перетопившего немало «Титаников».

— Чего это я следующий? — озадаченно произнёс мне в спину толстяк.

— А ты думаешь, что после смерти Ивана Петровича мачеха захочет тебя видеть главой рода? Поразмысли об этом на досуге, вместо пожирания бургеров в промышленных масштабах… в смысле, расстегаев.

— Рассорить нас хочешь?! — крикнул Василий со злыми нотками в голосе. — Не получится! Мы — семья, а ты всегда был странным, не таким, как мы! Даже сейчас говоришь странные слова.

— А ты книжки умные почитай. И эти слова перестанут быть странными, — не оборачиваясь, ехидно сказал я и вот сейчас почувствовал удовлетворение. Зерно сомнений упало на благодатную почву. Пусть ни сегодня и ни завтра, но чуть позже брат Никитоса точно будет косо поглядывать на мачеху.

На моих губах заиграла радостная улыбка. И вместе с ней я спустился по лестнице в холл, покосился на здоровенную многоярусную люстру, вышел из особняка и сбежал по ступеням парадной лестницы. И прямо по изумрудной траве двинулся в сторону каретного сарая, не став пользоваться брусчатыми дорожками.

Трава мягко пружинила под штиблетами, а утренняя роса — промочила ноги. М-да, это было не самое лучшее решение. Однако уже поздно что-то менять. Я практически добрался до цели.

Ворота сарая оказались открытыми и изнутри вылетали два мужских голоса да раздавался ритмичный стук. Войдя, я в лёгком полусумраке увидел покрытый соломой пол, пару карет, автомобиль и двуколку. Возле последней на корточках сидел Гришка и ловко стучал деревянной киянкой по колесу. А над ним возвышался средних лет бородатый детина в фуражке и штанах галифе.

Бородач крутил самокрутку и с ленцой давал советы:

— Да шибче бей. Чего как сонная муха?

— Кхем! — громко кашлянул я, привлекая к себе внимание.

— Доброе утро, ваше благородие, — сразу же бросил Гришка и улыбнулся.

Детина же просто кивнул мне, как равному. В его волчьих глазах царило искреннее презрение к такому слабаку, как Никитос. Память Ника подкинула мне множество эпизодов, в которых Бородач, будучи верным прихвостнем мачехи Никиты, намеренно толкал плечом бывшего хозяина этого тела, сшибал с ног, а потом фальшиво извинялся и улыбался. Мерзкий ублюдок. Это он зря мне на глаза попался. У меня же сегодня практически дембель.

— Здесь нельзя курить, — звенящим голосом произнёс я, подойдя к двуколке.

— Да я осторожненько… — отмахнулся мужик, словно от назойливой мухи. Провёл мясистым языком по одному краю папиросной бумаги и соединил с другим.

— Ты не слышал меня? Здесь нельзя курить!

— Нельзя, нельзя, — усмехнулся он, свысока посмотрел на меня и стал сильными пальцами мять самокрутку.

Ярость бросилась в голову, а злость едва не прожгла грудную клетку. Но вида я не подал, хотя пар чуть ли не из ушей повалил.

Поставил саквояж, протянул руку к Гришке и сказал:

— Давай-ка помогу.

Тот удивлённо глянул на меня и молча вложил в мою ладонь киянку. Я взял её и оценил вес. Легковата, но ничего не поделаешь… Размахнулся и со всей силы влепил киянкой точно в лоб Бородача. Тотчас округу огласил истошный вопль, который злым лаем поддержали все местные собаки. Между бровей урода заструилась кровь, а в глазах боль смешалась с искренним удивлением. Но уже в следующее мгновение в его зенках осталась лишь боль, поскольку я ещё раз ударил урода киянкой, только теперь в нос. Раздался хруст и брызнула горячая кровь. А сам Бородач выронил самокрутку и покачнулся, дав мне замечательную возможность провести заднюю подножку. Этот приём не требовал большой силы, так что спустя миг детина с шумом рухнул на пол, а рядом упала его фуражка.

— Я… вас… всех… мразей… научу уважать себя… — прорычал я, продолжая орудовать киянкой. Она взлетала и опускалась на вопящего мужика. А тот попытался встать: перевернулся и воздел себя на четыре мосла. Однако острый носок моего штиблета вонзился в его печень, вызвав у детины очередной вопль боли. Следом я добавил удар киянкой между его лопаток. Он снова упал на солому, заскулил и сжался в окровавленный комок, перестав сопротивляться.

Я занёс киянку, пару секунд смотрел на это дрожащее существо и отбросил инструмент в сторону. Всё, с этого козла хватит. Теперь надо заняться делами насущными.

Подрагивающей ладонью стёр со своего лица капельки крови Бородача и хрипло приказал Гришке, который ошарашенно лупал глазами:

— Иди и собери свои вещи, да загляни в мою комнату. Возьми в ней для меня сменную одежду, только под кровать не заглядывай и не удивляйся, что в комнате пахнет мочой. Горшок вчера сослепу перевернул. А потом зайди к Лебедеву и получи у него расчёт. Больше ты здесь не работаешь. По дороге расскажу, как так вышло. Бегом!

Гришка стрелой сорвался с места, а я сурово посмотрел на Бородача. Его нос превратился в пятак, кожа на лбу была содрана, одна бровь оказалась рассечена, как и губа, но все зубы остались на месте, да и синяки сойдут. А у меня ходуном ходила грудь, подгибались ноги и подрагивала от усталости правая рука. Тьфу! Каким же всё-таки задохликом был этот Никитос. Он бы отбросил копыта во время обычного марш-броска.