Чтение онлайн

– Издалека, сударь? Небось из заморских краев возвращаетесь?

– Угадал, земляк!
– словоохотливо отозвался Демидов. Хотя он был в дорожном бархатном кафтане и в парике, однако лицо выдавало в нем своего, русского. Подойдя поближе, рыбак пристально вгляделся в него. Наконец не выдержал и спросил:

– А что, батюшка, скоро погоним баронов с нашей земельки?

– А почему так?
– насупил брови Никита.
– Немцы ведь умный народ.

– И наш народ не лыком шит, - с достоинством отозвался старик.
– Только суди сам, сударь, кругом расселись бароны, и житья от них нам нетути...

В голосе рыбака прозвучала вековечная ненависть к угнетателям. Он помолчал, огладил бороду и в раздумье сказал:

– Деды наши умные были: знали, кто наш ворог, потому и теснили его...

Андрейка и Аннушка зашли в кузницу, в которой чинили экипажи. Бородатые кузнецы, перемазанные сажей, ковали железные пластины для ободьев. Разглядывая демидовского писца, они исподтишка ухмылялись в бороду.

– Ишь ты, сам щуплый, а какую кралю подхватил! Ты кто ж, барин? спросил один из них Андрейку.

Поникнув головой, писец ответил:

– Нет, крепостной я, а женка - итальянка.

– Что ж, выходит, в неволю везешь?
– угрюмо продолжал кузнец.

– В неволю, - признался Андрейка.

– Так, - тяжело вздохнул мужик и с сердцем ударил по наковальне.

Веселое пламя вспыхнуло в горне, заплясало, только лица кузнецов пуще поугрюмели. Андрейка переглянулся с женой, и оба не спеша вышли из кузницы.

– Горюн парень!
– со вздохом сказал вслед кузнец.

В самую полночь по непролазной грязи Демидовы прибыли в село Чирковицы, находившееся в восьмидесяти верстах от Санкт-Петербурга. Имение принадлежало Петру Ивановичу Меллисино - знатному екатерининскому вельможе. К удивлению Никиты Акинфиевнча, обширные барские хоромы были наглухо заколочены, в усадьбе, потонувшей в непроглядной тьме, стояла мертвая тишина, даже псы не залаяли при появлении экипажей. На громкие окрики и стук из калитки вышел ветхий старичок. Подняв перед собой тусклый фонарь, он с нескрываемым любопытством оглядел прибывших господ. Ежась от холода под порывами пронзительного осеннего ветра, он дребезжащим голосом спросил:

– Кто вы и что нужно вам тут, добрые люди?

Демидов выступил вперед и властно сказал слуге:

– Как видишь, нас застала в пути ночь. Пойди и доложи господину, что просим гостеприимства.

– Эх, сударь!
– прошамкал старик.
– Да никого тут и нет! Все покинули это гнездо. Один тут я, и где приютить - неведомо. Хоромы велики, а приюту и нет. Все рушится, господин мой. Да и покормить нечем... Езжайте, милые, к почтмейстеру: хоть и тесно, а все под крышей...

Проблуждав по сельцу, путешественники выехали наконец к почтовой станции, где и остановились. Большая станционная комната хотя и содержалась в чистоте и опрятности, но поражала своим необжитым видом и холодом.

Александра Евтихиевна зябко куталась в пледы и жалобно поглядывала на мужа. Приближались роды, и Демидов, встревоженный и злой, наступал на почтмейстера. Сухощавый долговязый немец учтиво выслушал жалобы Никиты Акинфиевича и безнадежно пожал плечами.

– Это лучшее, что найдете здесь, сударь, - сухо ответил немец.

– Едем дале!
– закричал слугам Никита, но Александра Евтихиевна болезненно сморщилась и умоляюще сказала:

– Никитушка, побойся бога! Разве ты не видишь, в каком я положении?

Ночь тянулась медленно. Александра Евтихиевна сидела в кресле, уставившись в трепетное пламя свечей. Казалось, она прислушивалась к жизни, которая теплилась внутри ее тела. Аннушка в соседней комнате укачивала девочку, согревая ее посиневшие ручонки своим дыханием. Андрейка, раскинув на лавке теплые одеяла, предложил Никите Акинфиевичу:

– Укладывайтесь, сударь.

Александра Евтихиевна шевельнулась и простонала:

– Ах, Никитушка, не спи, сядь подле меня! Я боюсь, это скоро наступит...

Никита уселся на скрипучий стул и, раскинув ноги, задремал. Почтмейстер тихонько удалился в свою каморку.

За стенами, во дворе, выл ветер, переругивались ямщики, а в холодной комнате потрескивали свечи; неприятное полусонное оцепенение овладело людьми.

Ночь тянулась бесконечно...

Серый скупой рассвет стал заползать в настуженную горницу, когда Никита Акинфиевич был разбужен громкими стонами жены. Он открыл глаза и был поражен тем, что происходило. Отвалившись на спину, Александра Евтихиевна протяжно стонала. Подле нее возилась Аннушка. Лицо у нее было оробевшее, жалкое. Андрейки и слуг в горнице не было. Только сухой почтмейстер стоял у двери, спокойно вглядываясь в происходящее.

Никита быстро поднялся и наклонился над женой.

– Ой, умираю, - страдающе прошептала пересохшими губами Александра Евтихиевна.

Демидов быстро оглядел горницу и крикнул Аннушке:

– Немедля сыскать на селе бабку!

Почтмейстер учтиво поклонился Демидову и сказал:

– Не извольте, господин, беспокоиться. Я предвидел это, и бабка уже здесь, и если дозволите...

Не дождавшись ответа, он распахнул дверь в свою каморку и позвал:

– Никитишна!

Демидов недоверчиво разглядывал уже немолодую подвижную женщину, неслышно вошедшую в горницу. "Да нешто простая баба сможет?" - хотел он было запротестовать, но строгий взгляд немца остановил его.

– Здравствуйте, батюшка, - неторопливо поклонилась бабка Никите. Голос у нее оказался певучим и ласковым, круглое русское лицо ее приветливо светилось. Она неторопливо подошла к Александре Евтихиевне и заглянула ей в глаза.

– Не бойся, касатка, все будет хорошо. Глядишь, бог принесет счастья! спокойно сказала она и оглянулась на мужчин.
– Уж не обессудьте, тут дело бабье...

Простая русская баба почувствовала себя здесь полновластной хозяйкой и не спеша принялась за дело. Почтмейстер и Демидов переглянулись и, покорясь ей, вышли в тесную с тусклым оконцем каморочку. Никита сел на кровать и опустил голову на грудь. В душе его нарастали тревога и нетерпение. Схватив немца за рукав, он теребил его, жарко упрашивая:

– Озолочу, ежели добудешь умельца лекаря и хоромы теплые разыщешь!

Сохраняя невозмутимый вид, немец сухо сказал:

– Где добыть здесь лекаря? Да и поздно. Никакие богатства не смогут изменить положения, сударь. Остается терпеть и ждать.

Легко сказать - терпеть и ждать, когда стоны за стеной становились все громче и громче. За оконцем с низкого неба то моросил мелкий дождик, то мокрыми хлопьями валил снег. Среди сырости на дворе пылал костер, вокруг которого толпились слуги и ямщики. Андрейка о чем-то горячо им рассказывал. Над костром висел черный чугун, над ним вился густой пар...

– Девонька, воду шибчей!
– раздался за перегородкой хозяйский окрик бабки.

Из горницы выбежала Аннушка, бросилась во двор к черному чугуну...

Все шло удивительно налаженно, без суетни. Размеренный воркующий говорок бабки действовал как-то успокаивающе. Через комнатку пронесли горячую воду, чистые простыни и полотенца. Слышно было, как бабка ласково уговаривала роженицу:

– А ты не стесняйся, кричи, родная, кричи! Понатужься!..

Демидов морщился, словно от зубной боли. Ему казалось, за перегородкой и без того сильно стонали. Большой и сильный человек, он вдруг почувствовал себя слабым, растерянным.