Чтение онлайн

– Да, - согласился Гурьев и улыбнулся.
– А ты мне на что, дядь Лёш?

– Ишь, какой. Понятно.

– Это хорошо, что понятно.

– Понятно, понятно. Ну, видимо, придётся вспомнить мне молодые годы. Посиди, - бросил он Гурьеву и вышел.

Снова появился Кошёлкин через несколько минут - собранный, одетый в габардиновый костюм, в мягких парусиновых туфлях, косоворотке. Сев за стол, спросил:

– Оружие-то есть у тебя, Яков Кириллыч?

– А у тебя, дядь Лёш?

Кошёлкин достал "Браунинг N2", подтолкнул Гурьеву. Гурьев улыбнулся едва заметно, под удивлённо взлетевшими бровями Кошёлкина разобрал пистолет, посмотрел в ствол через казённик, собрал, вставил обойму и толкнул "Браунинг" обратно Кошёлкину:

– Если бы ты знал, дядь Лёш, как я рад, что ты есть. А не страшно ствол в доме держать, по нынешним-то временам?

– Я своё отбоялся, - пригладил седины Кошёлкин.
– Бери, если надо. Я обойдусь.

– Нет. Это я обойдусь. Довольно легко обойдусь, дядь Лёш. Не сомневайся.

– Ты героя-то из себя не строй, - сыщик насупился.
– Ферзь - это тебе не босота какая, это серьёзно.

– А ты сам-то, дядь Лёш, - среагировать успеешь?

Кошёлкин опять его обрадовал, - да так, что Гурьев не счёл нужным сдержать улыбки, глядя в чёрный бездонный зрачок ствола: скорость, с которой сыщик управился с пистолетом, сделала бы честь любому из оперативников угрозыска раза в три помоложе Кошёлкина. Гурьев отвёл ладонью ствол оружия:

– Ух, дядь Лёш. Здорово.

– Так-то, - торжествующе проворчал Кошёлкин, пряча "Браунинг".
– А ты думал, я всё пропил уже? Может, возьмёшь всё-таки? Молодой ты, жить тебе ещё да жить, а Ферзь - это тебе не шпана подзаборная.

– Ну, ладно, ладно, дядь Лёш, - примирительно сказал Гурьев.
– Раз уж ты так настаиваешь.

Кошёлкин не выдержал - отпрянул, и отвёл взгляд от ствола, что уставился ему в лицо из руки Гурьева. И по тому, как поплыли у сыщика глаза, как задёргались мелко-мелко нижние веки, понял Гурьев, что скорость его старик совершенно правильно оценил. Не знанием - чутьём. Гурьев кивнул, подтверждая. И протянул оружие Кошёлкину, - теперь рукояткой вперёд:

– Извини, дядь Лёш.

Кошёлкин взял пистолет осторожно, словно это была граната с выдернутой чекой. Осмотрел внимательно, со всех сторон, пожевал губами задумчиво. Очень задумчиво. Очень.

Возвращая Гурьеву оружие, сыщик вздохнул:

– Значит, всё ж таки правильно я угадал. Не должно тебя быть. А уж ствола такого - так и вовсе.

– Ты, в общем, правильно угадал, дядь Лёш, - кивнул Гурьев, убирая пистолет в кобуру скрытого ношения за поясом.
– Ну, почти правильно.

– Где ж это такие чудеса творят?

– У нас, дядь Лёш. В России.

– Вот так, значит.

– Вот так, - не стал отпираться Гурьев.
– А что значков да буковок на нём нет, - так просто не время ещё. А придёт время - поставим и буковки. Я тебе его не сватаю, потому как на освоение и пристрелку время требуется, а его у нас нет.

– Грамотный, - усмехнулся одобрительно Кошёлкин.
– Молодец. И что дальше?

– Дальше?
– Гурьев сделал вид, что задумался.
– Дальше вот что. Знаешь, мы как сделаем? Я буду с нашими прекрасными дамами, как обычно, а ты, как завечереет, прямиком тоже к Нине Петровне. Почаёвничаете, поговорите за жизнь.

– Сводник, на мою голову, - пробурчал Кошёлкин, но только для порядка, потому что предложение Гурьева явно пришлось ему по сердцу, - если не сказать больше.
– Не журись, хлопец. Я покамест ещё ничего не забыл.

– Не сомневаюсь. А сейчас какие планы?

– Сейчас я с парой-тройкой своих старых приятелей покалякаю. До вечера время есть. В семь буду у Нины… Петровны. Сегодня тебе всех сведений не обещаю, пару, тройку дней мне надо. Соберу тебе, как в прежние времена говорили, досье. Годится?

– Годится, дядь Лёш. Даже очень.

– Ну, с Богом. Ты в Бога-то веришь, или как?

– Или как, дядь Лёш.

И Гурьев широко, радостно улыбнулся.

Навестив крепость, Гурьев отправился в школу пешком, решив раньше времени не эпатировать коллег и Завадскую. Дела - всякие, а школа - школой. Никогда не делал ничего абы как - и это тоже. Учитель - так учитель. Это служба - так уж служба.

Из всех его умений и знаний лишь один-единственный дар всегда оставался главным - умение притворяться. Умение стать тем, кем нужно стать - на время или навсегда. Например, учителем литературы.

Как только он заговаривал, в классе мгновенно устанавливалась звенящая тишина: дети уже знали, что начнётся сейчас, предвкушали это. Не испуганное молчание, в котором внимают грозному ментору, - нет. Это была тишина театрального зала - перед выходом на сцену обожаемого кумира. Он никогда не произносил "учительских" слов. И даже слово "урок" не звучало ни разу:

– Тема нашего сегодняшнего разговора - последние дни жизни величайшего из поэтов России, Александра Сергеевича Пушкина.

И снова он преобразился. Всё стало иным, - даже воздух. Сейчас перед ними, - прямо вот тут, на возвышении перед классной доской, - вдруг оказался Пушкин. Живой, настоящий Пушкин - здесь и сейчас. И зазвучали стихи - ещё не читанные ни разу, незнакомые стихи, стихи о жене, о любви, эпиграммы Пушкина и эпиграммы друзей, на разные голоса заговорили живые люди, современники эпохи, со страниц своих, наизусть воспроизводимых, писем и воспоминаний. И снова - Пушкин. Великий поэт, с удивительной лёгкостью и неподражаемым, неповторимым мастерством обращавшийся с русским языком, с русским словом, заставив его раскрыться перед современниками и потомками. Великий волшебник, стихи которого невозможно произнести иначе - только стихами, ни выбросить, ни переставить - ни единого слова. Пушкин - автор потрясающе экономной, золотого сечения, прозы, чью простоту, ёмкость и лаконичность никому так и не удалось повторить. Пушкин - светский лев и повеса-донжуан, разбивающий направо и налево сердца. Пушкин - на потеху и зависть всего современного света, влюблённый, словно мальчишка, в собственную жену, осыпающий её сонетами и стихами. Пушкин - лицедей, коварный шут, в комическом камер-юнкерском мундире, под маской бретёра и циника прячущий беззащитную ранимость человека чести. Пушкин - падающий на сбившийся февральский снег у излучины речки Чёрной.

Едва он успел после уроков отметиться в учительской, как был зван к заведующей. Войдя в её кабинет, он сдержанно кивнул - они уже виделись сегодня - и выжидательно уставился на Анну Ивановну.

– Проходите, голубчик, - Завадская указала на диван.
– Присаживайтесь, разговор у меня к вам имеется.

– Уже?
– Гурьев сделал вид, что удивлён.

– Уже, уже. Яков Кириллович, Вы что с детьми делаете?!

– А что?

– Да просто кошмар какой-то. Вся школа на литературе помешалась.

– Это пройдёт. К концу первой четверти примерно.

– Не знаю. С трудом верится, если уж откровенно.

Гурьев молча улыбался, спокойно ожидая продолжения. Завадская повела плечами, кутаясь в свой неизменный платок.

– У меня сегодня делегация была, - продолжила Завадская, - из десятого "Б". Весь актив в полном составе.

– Во главе?

– Я знаю, о чём Вы подумали. Чердынцевой не было. Хотя, безусловно, её влияние чувствуется.

– Почему?

– Потому что староста и комсорг - мальчишки, - Завадская внимательно посмотрела на Гурьева.
– Они просили назначить вас к ним классным воспитателем.

– И что вы им ответили?
– осторожно поинтересовался Гурьев после паузы.

Завадская опять зябко поёжилась:

– Я сказала - я подумаю.

– Вы или я?

– Давайте вместе, - согласилась Завадская.
– Я, признаюсь, была бы премного вам обязана, если бы вы приняли это предложение.

– Да?

– Что с Вами?
– не дождавшись ответа, Завадская вздохнула и пожаловалась: - Ах, ну, я разве не понимаю - вам не до классного руководства?!

– Но?

– Трудный класс, - посетовала Завадская.
– За предыдущий год сменилось два классных воспитателя. Неровный класс. И чтобы десятый "Б" чего-то сам захотел, да ещё весь сразу, - я такого не припомню просто.