Чтение онлайн

– Я люблю тебя, Рэйчел.

– Я знаю, мой милый, я знаю. Я ведь не утверждаю, что это не так. Просто это… Это что-то ещё, что-то другое, Джейк. Мне ведь совсем не нужно, чтобы ты был таким. Я не поэтому и не за это люблю тебя, вовсе не за твой масштаб, - она вдруг осеклась и нахмурилась.
– Ах, нет, нет! Это тоже глупость. Ты сам - это и есть твой масштаб, твой размер, твоя суть. Ах, какая я глупая эгоистка, Джейк, - Рэйчел подняла на него свои глаза.
– Мне просто хочется иногда, чтобы ты не был таким огромным. Мне кажется, что тогда мне было бы легче справиться и с тобой, с моими чувствами к тебе, а это неправильно. Ты - это ты. Ничего другого и никак иначе мне на самом-то деле не нужно. Слышишь?

– Да, Рэйчел. Да. Слышу.

– Моя жизнь принадлежит тебе, Джейк. И не только жизнь. Я верю, что никто не сможет распорядиться ею лучше, чем ты. Правильнее, чем ты. Пожалуйста, сделай так, чтобы с моей верой ничего не случилось. Обещаешь?

– Обещаю.

– Мужчины, - вздохнула Рэйчел.
– Боюсь, ты так никогда и не поймёшь, что это значит - видеть мужчину со стороны. Мужчину, который занимает всё твои мысли, всё существо. Тебе не стыдно?

– Стыдно, моя девочка, - вздохнул Гурьев, обнимая её.
– Стыдно, родная моя. Но нет хуже стыда, чем знать, что твоё слово ничего не значит. А моё слово кое-что значит. И меня это радует.

– Сантьяго де Гуэрра. Звучит неплохо, - Рэйчел, улыбаясь и качая головой, отложила в сторону чилийский паспорт Гурьева, доставленный вчера из японского посольства.
– Ну, и зачем этот маскарад?

– Это мой любимый приём, - пробормотал Гурьев, рассматривая своё изображение в громадном зеркале. Из амальгамы на него смотрел высокий и суровый молодой прелат в соответствующем одеянии - чёрная сутана, малиновый кушак и малиновая шапочка, небольшой наперсный крест из серебра ручной работы на двойной цепочке.
– Как думаешь, стоит показаться в таком виде отцу Даниилу?

– Если тебе дорого его душевное спокойствие - ни в коем случае, - возмутилась Рэйчел.
– Такого обращения он не заслужил!

– Ну, ладно, ладно, - примирительно проворчал Гурьев.
– Я пошутил. Я с удовольствием взял бы тебя с собой, но никто, кроме тебя, не в состоянии справиться в моё отсутствие с нашим неимоверно разросшимся хозяйством.

– По крайней мере, я могу быть уверена, что в этом наряде тебе на шею станет вешаться чуть меньше женщин, чем обычно.

– Да ну?!
– приподнял Гурьев правую бровь.
– По-моему, наоборот: запретный плод сладок. Далеко не каждая женщина может похвастаться тем, что ей удалось соблазнить католического епископа. Не сомневайся, желающих найдётся предостаточно.

– Негодяй, - Рэйчел засмеялась и ткнула его кулачком в бок.
– На меньшее, чем притвориться епископом, ты не согласен?

– Ты же знаешь - я не люблю мелочиться, - заявил Гурьев, притягивая Рэйчел к себе и наклоняясь к её губам.

– Тогда я буду первой. Какая фантастическая, богохульная, восхитительная картина, - успела прошептать Рэйчел прежде, чем поцелуй выключил для неё всё остальное мироздание.

Ватикан. Сентябрь 1934 г.

– Просыпайтесь, падре, - тихо проговорил Гурьев, увидев, как дрогнули веки понтифика.
– Нам нужно о многом поговорить.

Он воспользовался одним из своих излюбленных и проверенных приёмов - появляться перед человеком в последней фазе третьего или четвёртого ночного сна, когда сознание занято углублённой переработкой пережитого за день. Этот приём лишал жертву какой бы то ни было воли к сопротивлению, а на людей верующих или мистически настроенных действовал просто безотказно.

– Доброй ночи, падре, - печально улыбнулся Гурьев, наблюдая, как близорукие, ещё мало что понимающие глаза Пия Одиннадцатого пытаются нашарить на его лице ответ на вопрос, кто же он такой и откуда взялся в папских покоях.
– Вот ваши очки. Надевайте, я подожду. Свет мы зажжём немного позже.

Он специально подгадал свой визит к полнолунию. Погода ему благоприятствовала - небо было чистым, и спутница Земли в её вечном беге вокруг Солнца превосходно освещала помещение через высокое окно с предусмотрительно раздвинутыми шторами - без всяких свечей или электричества.

– Кто вы такой?
– надев очки и тем самым почувствовав себя чуть увереннее, осторожно спросил понтифик.
– На вас одежда священника, но вы, конечно же, не священник…

– Нет, - Гурьев, освободив фиксатор, удерживающий Близнецов в ножнах-рукоятях, нарочито рассеянно, ритмически раздвигал на пару дюймов и снова сдвигал нестерпимо бликующие в лунном сиянии клинки.
– Нет, конечно же, я не священник. Хотя иногда чувствую себя так, словно должен был им стать. А вы, падре?

– Что?!
– изумлённо пробормотал римский епископ, чувствуя, что не в силах оторвать взгляд, примагнитившийся к завораживающему мерцанию стали.

– Я спрашиваю вас, падре, - священник ли вы? Может ли человек, много лет бывший префектом Ватиканской библиотеки, - дипломат и учёный, нунций Святого Престола в Польше в дни наступления коммунистических орд на Варшаву, - человек, ожидавший шанса обсудить с Троцким и Лениным возможность с их помощью создать "католическую Россию", - человек, захотевший получить сокровища русской церкви в обмен на помощь голодным, чтобы сохранить эти сокровища от потока и разграбления, - человек, купивший у очень уж странных посредников, не задавая как будто бы лишних, неудобных вопросов, Одигитрию Софийскую, - человек, отстоявший независимость Града Святого Петра от грязных лап фашистов, - может ли этот человек называть себя верующим? Или, больше того, - священником? Расскажите мне, падре.

– Вы ждёте от меня исповеди?
– усмехнулся понтифик.
– Но ведь вы же сами сказали: вы - не священник.

– И всё же я готов выслушать вас, падре, - Гурьев наклонил голову к левому плечу.
– Я знаю, что после вашего рассказа я больше никогда не смогу избавиться от иронии и сарказма по отношению к предыдущим и последующим наместникам Апостола Петра. Собственно, я и без того недостаточно почтителен. Но, право же, трудно ожидать почтительности к символам от людей, таких, как вы и я, - людей, слишком хорошо знающих, как отличается реальная история христианства вообще и Римской церкви в частности, от того, что рассказывают бедным маленьким человечкам с амвонов храмов и университетских кафедр. От людей, представляющих себе, какой массив свидетельств, живых и бумажных, навсегда похоронен под спудом веков ради ничтожных, бесконечно ничтожных миражей - власти и денег. От людей, знающих, до каких высот поднялся, несмотря на это, вопреки всему, человеческий дух. От людей, всей поверхностью кожи ощущающих нависшую над этим миром угрозу. Я слушаю вас, падре.

В полном молчании текли минуты. Гурьев ждал, опираясь на меч и глядя на сидящего на ложе понтифика. Пий Одиннадцатый молчал, время от времени надевая и снимая очки. Гурьев не торопил его. Тишина в папской спальне нарушалась лишь звуками, издаваемыми мебелью под тяжестью человеческих тел. Наконец, понтифик поднял на Гурьева глаза:

– Видимо, мне нечего вам сказать. Ничего нового - во всяком случае. Вряд ли я смогу переубедить вас… Но, похоже, вам есть что сказать мне. Мне не кажется, будто вы… хотите моей смерти. Собственно, я не слишком боюсь.

– Нет, падре, - улыбнулся Гурьев.
– Боятся все, но в этом страхе нет ничего недостойного. Недостойно позволять страху овладеть собой. И, конечно же, я пришёл не затем, чтобы оборвать нить вашей жизни. Наверное, вы понимаете: я легко могу сделать это и уйти - так же легко. Но я хочу совсем иного. И мне действительно есть, что сказать вам.

– Чего же вы хотите?

– Я хочу заключить с вами соглашение. Соглашение, которое останется в полной тайне. Конкордат. О нём будем знать только вы и я. И оба станем неукоснительно его соблюдать. Независимо от того, верите вы в Бога или не верите, падре, священник вы или нет, - мы можем договориться.