Чтение онлайн

Они видели искаженное отчаянием лицо щуплого гражданина, его трясущуюся бородку. Они прилагали все усилия, чтобы оторваться от двери и уступить ему дорогу. Наконец нажим ослаб. Гражданин резким рывком отбросил дверь и вырвался на улицу. Все хлынули за ним.

Гражданин продолжал кричать: «Держите вора! Держите!»

Он бежал, неуклюже ковыляя по мостовой. Остановились пешеходы. Сразу образовалась огромная толпа. Все кричали, размахивали руками.

С угла, придерживая рукой болтающуюся кобуру с револьвером, бежал постовой милиционер.

Боцман не без труда вытащил из кучи людей Котьку и Миньку. Они были крайне увлечены неожиданным событием и даже не чувствовали, как ныли отдавленные при падении руки и ноги.

— Живо! За мной! — зловеще зашипел Боцман. В его ошалелых круглых глазах металась тревога.

— Смывайтесь!

Только когда они завернули за угол и, с трудом поспевая за своим напуганным товарищем, миновали два квартала, Боцман замедлил шаги и остановился.

— Понятно? — засипел он прерывисто, задыхаясь от одышки. — Ух, какая свара была!

Но ребятам ничего не было понятно.

— Шляпы! — сплюнул Боцман и заговорил торопливо и волнуясь о том, что, когда началась давка, Боцман оказался у окна. Он ясно видел, как на багажник мотоцикла вскочил Жорж, держа в руках портфель, принадлежащий гражданину с козлиной бородкой. Каким образом у него оказался этот портфель — ведь Жорж не был в сберкассе, — этого Боцман объяснить не мог.

— Но свара была мощная! Я сразу понял, как только началась вся эта петрушка. Чисто сработано! — сказал он, отдуваясь и вытирая рукавом вспотевшее лицо.

Жорж больше не появлялся.

Только один раз, спустя полгода, Боцман встретил его случайно. Но лучше бы этой встречи никогда не было!

Умер во время блокады живший в этом доме художник Афанасий Дмитриевич Ветров. Это был симпатичный маленький старичок, веселый и общительный. Талантом Афанасий Дмитриевич не отличался. Писал, правда, портреты, но сам относился к своим работам скептически. Сознавал свою неспособность по-настоящему проникнуть в живую человеческую душу и любил говорить:

— Я родился камешком. В такой фактуре «божья искра» поселиться не может.

Жил, однако, Афанасий Дмитриевич, не жалуясь на жизнь, в достатке. Получал кое-какие заказы на копии с работ других художников. Делал их добросовестно, а подчас даже мастерски.

В годы ранней молодости Афанасий Дмитриевич подавал большие надежды. Он занимался тогда в мастерской знаменитого художника Архипа Ивановича Куинджи. Старый учитель относился к даровитому юноше дружески-любовно, как отец к сыну, и проявлял трогательное, заботливое участие в жизни своего ученика.

Когда Афанасию Дмитриевичу исполнилось двадцать пять лет, полюбил он красивую девушку — дочь довольно состоятельных родителей. Она ответила на его признание не так горячо, но, быть может, ее нежные чувства были смягчены застенчивостью и смущением.

С кем же поделиться влюбленному своими крылатыми юношескими мечтами, как не с учителем и другом?! Конечно, Архип Иванович Куинджи знал об этой любви. Увидев однажды, в каком блаженно-бестолковом состоянии находится его юный друг, старый художник невольно рассмеялся:

— Ну, Афонюшка, я вижу: ты на седьмом небе от счастья!

— Ох, Архип Иваныч! Архип Иваныч! — только и повторял, захлебываясь от восторга, влюбленный. — Ни когда не забуду нынешней встречи! Ах, если бы я был великим художником, — написал бы этот сиреневый вечер у Зимней канавки.

— Ну, уж будто сиреневый? — усомнился Куинджи.

— Честное, благородное слово, — совершенно сиреневый. Хотите, перекрещусь?

— Так напиши, раз душа просится. Удача, мой дружок, никому не заказана.

— Что вы, Архип Иваныч, дорогой! Где мне! Это только ваша рука-волшебница может сотворить такое…

Через неделю после этого разговора, в день рождения Афанасия Дмитриевича, посыльный от художника Куинджи принес поздравительный листок и пакет, перевязанный шелковой тесьмой. Когда Афанасий Дмитриевич развернул бумагу, в его руках оказалась миниатюра, обрамленная тонкой реечной рамкой. Горбатый мостик через Зимнюю канавку, легкое течение воды, арка Эрмитажа — все окутано поразительно мягкой, глубокого тона сиреневой дымкой. В перспективе — гранит Невы, темно-сиреневые контуры ее далекого берега. На нем угасают последние отсветы поздней вечерней зари. В глубине два силуэта: юноша и девушка. Они в движении — идут вдоль чугунной ограды Зимней канавки, взявшись за руки.

— Господи, боже мой! — прошептал Афанасий Дмитриевич.

Он был так потрясен и взволнован, что у него подкосились ноги и он сел на свой убогий диванчик. Час или два держал он перед глазами чудесный этюд Куинджи. На миниатюре была запечатлена самая счастливая страница жизни Афанасия Дмитриевича.

Через два года Куинджи умер. А еще раньше — вышла замуж за богатого фабриканта любимая девушка Афанасия Дмитриевича. Но память о прекрасном художнике и друге, память о счастливых днях любви осталась.

Афанасий Дмитриевич не расставался с картиной. Он даже заказал столяру сделать из палисандрового дерева специальный этюдник с двойным дном и всюду носил «Зимнюю канавку» с собой. Она лежала там, завернутая в фольгу, под легким шерстяным одеяльцем, перевязанная шелковой тесьмой. Не проходило дня, чтобы он не любовался ею. Она волновала воспоминаниями о днях юности, прекрасных мечтах, долгих надеждах, о счастье, которое не состоялось.

Во время войны Афанасий Дмитриевич отказался эвакуироваться из города и остался один в квартире. Его соседка по комнате проводила мужа в армию, а сама выехала с ребятами на Урал. С ней уехала и Авдотья Семеновна — пожилая женщина, которая вела немудреное хозяйство художника. Перед отъездом они долго уговаривали Афанасия Дмитриевича отправиться вместе с ними, но он сказал так:

— Бросьте, тетеньки, агитировать! Я тут родился на невских берегах, тут и помру. А немцам в Ленинграде все равно не бывать!

Он умер на рассвете вьюжного и темного февральского дня. Может быть, он последний раз захотел посмотреть на свою «Зимнюю канавку». Миниатюра лежала теперь всегда рядом с ним, около подушки. Но его ослабевшая рука не удержала картину, и она упала за диван. Афанасий Дмитриевич еще думал о том, как бы ее достать, не подозревая, что осталось всего несколько мгновений жизни.