Чтение онлайн

Меня девушки смущали. Я не знал, о чем с ними говорить, и решил, что большинство из них легкомысленны и не стоят моего внимания. Конечно же, Мариана, которая безостановочно говорила о своем дурацком представлении ко двору и о не менее дурацком бале, казалась мне самой легкомысленной из всех, кого я встречал.

— Ах, тетя Роза! — восклицала она. — Ты ведь придешь на бал, не правда ли? Пожалуйста, приходи! Я не вынесу, если ты не придешь!

Но мама подхватила какую-то инфекцию, и здоровье не позволило ей ехать в Лондон.

Некоторое время я размышлял, приедет ли миссис Касталлак на дебют своей дочери, но об этом не упоминалось, и я подумал, что Мариана в глубине души рада, что бывшая жена фермера не будет присутствовать на таком великосветском событии. Она ни разу не сказала папе, что ее матери следовало бы приехать.

К этому времени отношение Касталлаков к своей матери стало противоречивым. Маркус, когда ему исполнилось шестнадцать, попросил разрешения поехать к ней одному, но папа пообещал ему, что как только он закончит учебу, то сможет видеться с ней, когда захочет, и Маркус согласился подождать еще два года до окончания Итона. Мне пришло в голову, что хотя Маркус совершенно искренне хотел увидеться с матерью, он нервничал при мысли о том, что увидит ее через столько лет, и его стало легче уговорить отложить свидание, чем раньше. Еще я заметил, что за исключением Филипа, который по-прежнему грозил убежать из школы и побороть всякого, кто бы вздумал его удержать, когда ему исполнится шестнадцать, Касталлаки не горели желанием увидеться с матерью.

«Жаль, что я не могу убежать с тобой в Корнуолл, Филип», — говорил Хью, но когда Филип принялся подбивать его на это, сказал, что ему, должно быть, тоже надо подождать, пока не исполнится шестнадцать. «Как здорово будет повидать маму!» — изредка вздыхала Жанна, но, тем не менее, была более чем довольна жизнью в Алленгейте с мамой. Да и Мариана тоже. Элизабет же вряд ли помнила, что не всегда жила в Оксфордшире и что наша мама на самом деле ей не родная.

— Ну и странная же она у вас, — не удержался я, когда Мариана сказала, что коль скоро ее мама много лет прекрасно жила без нее, то вряд ли стоит ожидать, что она приедет на бал, даже если ее пригласить. — Да уж, каких только людей нет на свете.

Конечно же, Филип оказался достаточно близко, чтобы услышать мои слова и устроить скандал.

— Ты прав, черт побери! — заорал он на меня. — Но по крайней мере моя мать не спит с мужчиной, который ей не муж!

— Ах, ты!..

Маркус и Уильям вошли в комнату как раз вовремя, чтобы нас разнять.

— О Боже! — воскликнул Филип, побелев от гнева. — Я, наверное, не дождусь, когда смогу убраться из этого чертова дома! Слава Богу, мне уже в июне исполнится шестнадцать. Мне осточертело жить с ублюдками, которых надо было поместить в приют сразу после рождения, а не воспитывать так, чтобы считали себя ровней со мной! Ну погодите! Только попробуйте сунуть нос в мой дом — я дам вам такого пинка, что вы отлетите в ту самую канаву, где вам и место!

— О Боже, — произнес я с нарочитым зевком, — с какой стати захотелось бы нам совать нос в твои дома? Они будут теми местами на земле, которых я стану сторониться, как чумных бараков.

Он плюнул на пол мне под ноги и вышел из комнаты. Дверь за ним захлопнулась с оглушительным треском.

— Адриан Парриш! — сказал Уильям. Он и Маркус смотрели на меня устало. — Ты что, никогда не поумнеешь?

— А при чем тут я? — возмутился я, вне себя от гнева. — Это он виноват! Он оскорбил мою мать, а я этого не потерплю! Ты, Уильям, должно быть, думаешь, что очень умно себя ведешь, но это не так: ты слабак! К чему принципы, если не можешь их защитить?

Они потрясенно уставились на меня, а я заорал: «Да подите вы все к черту!» — и в ярости выскочил из комнаты.

Мама все не могла избавиться от своей инфекции. После бала Марианы, который все светские газеты назвали «блестящим», Жанна и Элизабет остались с мисс Картрайт в Лондоне, а папа, препоручив Мариану попечению ее дуэньи, вернулся в Алленгейт.

К концу триместра он написал мне короткое письмо, веля на каникулы ехать из Уинчестера в Лондон; мама по-прежнему была нездорова, и врачи рекомендовали детям и молодежи уехать из Алленгейта, чтобы не подхватить инфекцию.

Уильям встретил меня на Ватерлоо. Он весь сезон жил в лондонском доме и о происходящем в Алленгейте знал понаслышке.

— Как мама? — с беспокойством спросил я.

— Кажется, не очень хорошо. Папа надеется, что скоро ей станет получше и он сможет поехать с ней в Швейцарию, чтобы она полностью поправилась.

— Да? — Страх пробежал у меня по позвоночнику, сердце забилось сильнее. — Ведь это же ничего серьезного, а, Уильям? Ей… ей уже лучше, правда?

Уильям не ответил. Он даже не смотрел на меня.

— Уильям?

— Папа сегодня вечером приедет из Алленгейта, чтобы поговорить с нами. Тогда мы все узнаем.

Меня захлестнула паника. Я схватил его за руку и затряс.

— Что с ней? Говори! Что? Что с ней?

Он пристально на меня посмотрел. Глаза его были спокойны, но невыразительны. Наконец он произнес странным голосом:

— Папа сказал, туберкулез. — И добавил затем дрожащим, быстрым голосом: — Она умирает.

Она умерла.

Под конец мы были с ней. Даже Мариана, которая с нетерпением ждала блистательного окончания своего сезона, бросила прогулки на яхте в Каусе [5] и вернулась в Алленгейт. Был август. В конце концов все приехали в Алленгейт, кроме Филипа, который бросил Рагби на половине триместра, серьезно разругался с папой и сел на поезд, идущий в Корнуолл, в утро своего шестнадцатилетия.

Папа написал ему о маминой смерти и известил о похоронах. Я видел письмо на комоде в холле. Оно было адресовано Филипу Касталлаку, эсквайру, ферма Рослин, Зиллан, рядом с Сент-Джаст-ин-Пенуит, Корнуолл.

— Он не приедет, — сказал я Уильяму. — Он никогда ее не любил. Он был самым холодным, бесчувственным скотом из всех, кого я знал. Мама просто зря теряла время, стараясь быть доброй к нему, потому что она ему ни капли не была дорога. Я рад, что нам не придется выносить его присутствие на похоронах.

Похороны.

Я никогда прежде не бывал на похоронах. И никогда прежде не видел умирающих. Чувство всепоглощающего страха охватило меня, и еще я с болью понял, что Бог жесток и несправедлив.

— Бога нет, — сказал я Уильяму. — Почему мама умирает, если она еще молода? Да к тому же от туберкулеза, такой ужасной, кошмарной болезни! Все потеряло смысл. Все.

Но мама говорила мне: «Существует порядок. Никогда, никогда в этом не сомневайся. Порядок есть всегда. Во всем. В каждом». А в самом конце она сказала: «Люби папу».