Чтение онлайн

Но еще больше он был потрясен на следующий день, когда пришел разговляться. Снова во двор вышла Мария, увидела его, постояла немного и вдруг решительно подошла к обидчику.

– Христос воскресе! – сказала царская дочь.

– Воистину воскрес! – машинально ответил красноармеец.

Мария протянула ему крашеное яйцо и трижды поцеловала в губы. Улыбнулась, смотрела некоторое время на потерявшего дар речи красноармейца, повернулась и ушла, ни разу не оглянувшись.

– Нет, – сказал Яковлев. – На телеграф, Мария Николаевна, я вас не возьму. Это, во-первых, нельзя для вас, поскольку… – он помедлил.

– Поскольку я арестованная? Да? – спросила Мария. – Да говорите, не бойтесь! Мне можно сказать. Я уже взрослая, как и вы…

– Не поэтому, – возразил комиссар. – Тем более что вы не арестованы, а находитесь в настоящее время под охраной. Под моей охраной, – подчеркнул добавил он. – Но дело в том, что на телеграф вообще посторонним входа нет. И от вас, в вашем, действительно, особом положении телеграмму не примут. Но вам и не нужно со мной ходить. Напишите текст, я отправлю.

– Ой, Василь Василич, душка! – захлопала в ладоши Мария. – Сейчас напишу. Я быстро…

Вернулась она через минуту.

– Вот. Написала. Кажется, без ошибок. Без самых страшных ошибок, – добавила она, улыбнулась.

На ее щеках заиграли ямочки, а темно-серые с голубой поволокой «романовские» глаза смотрели на него с благодарностью и, даже ему показалось, с какой-то нежностью.

– Я должен буду прочесть, хотя, поверьте, не привык читать чужие письма. Уж не сердитесь, Ваше высочество…

– Я же теперь вам не высочество! – возмутилась Мария и топнула ножкой. – Мы же договорились! Зачем вы меня дразните?

– Поверьте, и в голову не приходило мне дразнить. Да и не умею – поверьте, – возразил комиссар.

– Что с вами поделаешь! – сказала Мария. – Ладно, можете называть меня «товарищ Ваше высочество»!

– Слушаюсь, товарищ Ваше высочество! Как прикажете. Теперь можно идти?

– Нет! – строго заявила Мария. – Не можно! Еще одна причина: все-таки я вами недовольна. Вы слишком серьезны, товарищ комиссар Яковлев. Слишком! Но я вижу вас насквозь! Вы пытаетесь сейчас уйти от ответственности!

– Простите?.. От какой ответственности? – удивился комиссар.

Мария сокрушенно вздохнула и покачала головой:

– Вот что значит верить мужчинам, которые суть сплошные воплощения коварства! Ведь он только что поклялся в товарищеской верности! И после этого вы говорите, что я должна доверять мужчинам? Никогда! Даже если он большевистский комиссар! Вот! – она протянула ему листок.

Комиссар поднес его к фонарю и прочел текст, написанный неестественно крупным детским почерком:

«Едем хорошо. Все здоровы. Сели в поезд. Тепло и хорошо. Как здоровье маленького? Христос с вами. Папа. Мама, Мария».

– Ошибок нет, Мария Николаевна. По крайней мере, я их не нашел, – сказал Яковлев. – Только, знаете ли, здесь нужно кое-что изменить. Текст пусть остается. Но подпись я поставлю свою.

– Это зачем же, товарищ Яковлев? – удивилась Мария.

– Затем, товарищ Ваше высочество, что так вернее дойдет.

– Да? А это… А это будет хорошо?

– Так будет очень хорошо, – заверил он.

– Ежели вы так считаете… Впрочем, мы же с вами товарищи. Да? Тогда спасибо, – она крепко пожала ему руку.

Уже открывая дверь из вагона в тамбур, комиссар услышал реплику Николая:

– Да, как же все-таки права наша Ольга! Как же она точно подметила: везет нашей Машке на комиссаров! Я вижу, он тебе очень понравился.

Яковлев задержал шаг.

– Может, и понравился! – с вызовом отозвалась дочь.

– Мошеть, ты и самуж за него хочешь? – ворчливо спросила Александра. – И выйтешь?

– Нет, замуж не получится, – грустно ответила Мария. – Я опоздала. С него комиссарочка глаз не сводит. А он с нее…

– Комиссарочька влюблена комиссара? – засмеялась Александра. – Ты и это заметила?

Мария вздохнула.

– Да. Она в него по уши втрескалась!

– Where you take such words, Mary? Who has learned thee [104] ?

Яковлев закрыл за собой лязгающую дверь тамбура.

Было уже заполночь, но поезд все еще стоял на станции Тюмень. Отъехать эшелон должен был четыре часа назад. Машинист нервничал: ему было приказано быть готовым к отъезду каждую минуту. И прошел уже четвертый час, он держал машину под парами, однако приказа все не было, и кочегар совершенно напрасно швырял в топку драгоценный уголь, который нашли в здешнем депо – в тендере узкоколейной «кукушки», заброшенной и покрытой ржавчиной и грязью.

В пульмане, где разместили Романовых, на стенках висели потускневшие, но совершенно целые, даже без трещин, зеркала, сохранилась обивка мягких диванов малинового бархата, хотя и потертая. Она и сейчас издавала легкий аромат французских духов. Действовали ватерклозет и душ, правда, горячей воды пока не было. Но скоро должна появиться – Седнев и Трупп затопили обе вагонные печки. Уже через полчаса заметно потеплело.

Мелкие, но характерные признаки нормальной жизни, уже подзабытой, сильно подействовали на Александру. Он медленно осела на бархатный диван и долго не шевелилась. «Да… – подумала она. – Была ли она, та жизнь, с собственной крышей над головой, с чистыми простынями, одеждой, бельем, с ванной, где холодная и горячая вода, с библиотекой, и прогулками во внутреннем саду Зимнего дворца без всякой стражи?.. Может, я просто сплю… А когда проснусь, вес вокруг будет, как прежде. Но когда же я проснусь?»

Сердце Александры мелко трепыхалось, как у пойманного воробья. В последнее время аритмия мучила ее чуть ли не каждый день. До тех пор, пока у Боткина имелся дигиталис, он с ней справлялся. Но вот дигиталис кончился. Лекарств не только в Сибири, но во всей России днем с огнем не сыскать. У тобольского провизора не было даже лавровишневых капель. Местные лечились, в основном, у знахарей.

Боткин попытался сам изготовить лекарство: три недели настаивал на водке цветы наперстянки. Однако настойка вызвала у Александры такой приступ аллергии, что Боткин испугался шока. Пришлось открывать драгоценную склянку с остатками морфина.

И сейчас Боткину и Марии, его неизменной помощнице, пришлось почти час растирать Александре руки и ноги, и лишь после этого Александре немного полегчало. Она расслабилась, успокоилась; сердце забилось легко и ровно. Наспех выпив стакан чаю и откусив крошечный кусочек пряника, легко уснула. Легла и Мария. Дорога ее тоже измучила вконец: она уже не могла даже разговаривать.

Николай осторожно открыл дверь и вошел к ним в купе. Александра время от времени вздрагивала во сне, говоря что-то неразборчиво по-английски. Мария спала тихо, как мышка. Один раз всхлипнула, по щеке ее медленно скатилась слеза, но дочь не проснулась.