Чтение онлайн

И добавил, уже мягче:

– Прошу прощения за то, что я отобрал у вас так много времени… Вы, наверное, спешите.

И Николай демонстративной тщательностью стал рассматривать бумаги на своем столе – у него не было личного секретаря и поэтому ему часто приходилось работать до поздней ночи.

Николаша задом открыл дверь кабинета и зазвенел шпорами по лестнице.

Между тем, еще вчера Николаша восторгался Распутиным. Старца ему открыли жена Стана, черногорская принцесса, и ее сестра Милица, жена великого князя Павла Николаевича. «Die schwarze Mдdeln» – черные бабенки, как называла их Александра. Они и ввели Распутина и во дворец.

Но уже в пятнадцатом году Николаша, тогда Верховный главнокомандующий, сильно изменился в своих мнениях. Однажды Распутин прислал ему телеграмму, в которой сообщал о своем желании прибыть в ставку и помолиться о победе русского воинства. Николаша немедленно ответил: «Приезжай: повешу». Распутин не приехал.

Теперь, после того как Россия убедилась, что убийство старца останется безнаказанным, в стране, и, прежде всего в верхах, произошло самое ужасное. Россия поняла: теперь можно все!

На самом деле крестьянин села Покровское Тобольской губернии Распутин-Новых не был виновен даже в сотой толике тех грязных дел, которые ему приписал сначала шеф жандармов Джунковский, а потом высшее общество, для которого газетное слово было сильнее, чем Святое Писание. Поначалу Николай пытался объяснить самым близким, что химера Распутина создана с одной целью – расшатать трон, а с ним и самодержавное устройство России. Напрасно. Даже Сандро – самый здравомыслящий и порядочный из всех Романовых, тоже верил светским мерзостям.

Николай ощупал левый карман френча. Последнее письмо Распутина на месте. После смерти старца Николай не расставался с этим письмом никогда. Листок, исписанный каракулями полуграмотного мужика, чей почерк сразу разобрать невозможно, пожелтел и потерся на сгибах. Но Николай помнил последнее предостережение старца наизусть.

В 1908 году, когда Австрия захватила Боснию и Герцеговину, Николай растерянно размышлял, стоит ли России вмешиваться. Проницательный старец тогда сразу понял, что заботит царя. Он умел читать мысли. И прямо заявил: «Я вижу, Папа, ты уже позабыл японскую. Рано забыл! Еще не остыла та кровь русская, а ты уже новую задумал проливать. Папа! – возвысил голос Распутин. – Сам Господь говорит сейчас тебе через меня. Балканы не стоят русской крови!» И тем охладил императора.

В августе 1914 года, когда была объявлена мобилизация, Распутин прислал из Покровского телеграмму: «Папа! С войной придет конец России и тебе, и Маме и деточкам, ты потеряешь всех до последнего человека. Молюсь за тебя и за Маму и за весь русский народ. Вразумись. Григорий».

В тот вечер у них была Вырубова. Обе женщины встревожились, увидев, что Николай, дочитав телеграмму, побагровел. Ничего никому не объясняя, Николай медленно смял телеграмму в клочок, сунул ее в карман и вышел, не попрощавшись с Вырубовой.

Распутин не унялся. Через две недели – армия была уже на марше – Александра, заплаканная и осунувшаяся, после завтрака отдала Николаю письмо:

– От Нашего Друга, – тихо сказала она. – Прочти без меня.

Он решил прочесть вечером. Однако просидел над бумагами допоздна. Нащупал в кармане сложенный пополам конверт. Но открывать не стал – сильно устал. Он даже не стал, как обычно перед сном, читать своего Щедрина, погасил настольную лампу с розовым шелковым абажуром, подлил немного масла в лампадку перед иконой Серпуховской Божьей матери «Неупиваемая чаша». Электричество во дворец провели лет шесть назад, обитатели дворца – семья и обслуга – привыкли к его яркому свету, но в качестве ночника новомодная лампа не годилась. «Завтра, – успел подумать он, стремительно погружаясь в первые сновидения. – Все лучшее – на завтра…»

Утром, после кофе без сахара и сливок (сливки и сахар к кофе в семье всегда считались баловством и позволялись только по праздникам, иногда по выходным) Николай вышел в парк. Было только девять часов, но белесое августовское небо обещало такую же невыносимую жару, как и вчера. Николай попытался представить себе, как стремительно, с песнями, прибаутками и посвистом русские войска переходят западную границу. И как бегут по улицам прусских городков и деревень, прячась за кустами, словно зайцы, испуганные немцы, бросают на дороге тяжелые каски с острыми шишаками, короткие карабины с примкнутыми штыками-ножами. Иначе быть не может. Все рассчитано. Два стремительных броска: армия Реннекампфа – направление север, и армия Самсонова – северо-запад – обеспечивают стремительный захват Пруссии, и на этом первый этап осенней кампании будет закончен. Второй этап – с наступлением первых холодов, когда замерзнут дороги, выпадет снег и можно использовать телеги и сани, поскольку пропускной способности железных дорог Российской империи катастрофически не хватало.

Перейдя границу, русские войска почти сразу потеряли управление, с трудом ориентировались на местности. Командиры часто не имели понятия, где в данный момент находятся.

Очень скоро войска, входя в ту или иную прусскую деревню или городишко, сначала понемножку, несмело, а потом открыто занялись грабежами. Так командование русское командование уже с первых дней обеспечило противника прекрасными разведывательными данными – с помощью местного населения, ставшего первыми жертвами мародерства. Вдобавок штабы не имели даже самых примитивных шифров и обменивались информацией и получали приказы «искровками» открытым текстом. За что германцы, безусловно, должны были представить к высоким наградам весь Российский генштаб поголовно.

Тем не менее, Николай по нескольку раз в день получал из Ставки и от военного министра донесения о неумолимом и неудержимом продвижении его победоносной армии на запад. Успехи войск превзошли все его ожидания. Русский «паровой каток» сметает все на своем пути. Война началась хорошо. Что тут еще мог сказать Распутин? Предостережения и пророчества сибирского старца опровергла жизнь. Значит, и отец Григорий не всемогущ. Видимо, он и сам это понял, потому что на четвертый день войны он заявил уже совсем другое, и его слова даже процитировал даже «Гражданин» – газета, которую издавал князь Мещерским. Князь люто ненавидел Распутина, однако же, напечатал – без комментариев, без злобы и ругани. И правильно. Отец Григорий сказал: «Ежели ввязались в войну и ничего не вернешь, то всем нам надо постоянно и усердно молить Господа, чтобы он даровал победу русскому оружию – Святой Руси – над европейскими и еретиками и басурманами».

Вернувшись с прогулки, царь взялся за письмо. Распутин, который и сам не всегда мог разобрать собственный почерк, на этот раз написал ясно – аккуратными печатными буквами. Царь бросил взгляд на первые строчки и дальше читал уже не останавливаясь. Дойдя конца, перечитал снова… Потом в третий раз – медленно, вникая в каждое слово [108] .

«Государь Земли Русской! Огромная туча, полная горя и несчастия, нависла над Россией, темная, и никакой свет через нее не проходит. Прольется море немереное слез и еще больше крови, и какие слова мне найти, чтоб ты увидел тот неописуемый ужас. Знаю, войну тебе навязали, а они не знают, что она значит неминуемую гибель. Тяжка Божья кара, если к разуму не прислушаться. Царь-отец не должен позволить безумцам уничтожить себя и его народ. Даже если победим германца, что будет с Россией? Она и без того больна страшно и смертельно, еле дышит. Крестьянство погибает от тяжкого труда, голода, нищеты и темного невежества, и нет предела и края свирепостям твоих начальников. О таком великом бедствии никто не помышлял с начала времен, когда Россия умоется кровью. Страшная гибель, и горю не видно конца. Григорий».

«Сколько можно об одном и том же? – раздраженно подумал Николай. – А если он не только мне рассказывает о своих видениях… Тут же запишут в германские шпионы». Он сунул письмо в ящик стола, куда складывал бумаги, уже не нужные, но еще не предназначенные к уничтожению. И забыл о нем вплоть до своего ареста. Вспомнил он об этом письме, когда лихорадочно сжигал свой архив.

В тот же первый год войны, в ноябре четырнадцатого, Распутин снова появился Петрограде. Он довольно быстро оправился после удара ножом в живот, который нанесла ему монахиня-сифилитичка Хиония Гусева. Старец открыто говорил своим почитателям, не соображая, видно, что подобные разговоры во время войны могут быть расценены как вражеская пропаганда.