Чтение онлайн

– Пальцами стучать – это я умею лучше всех! Лучше не бывает! – воскликнула Анастасия. – Мама, мамочка, можно пальцами постучать немножко? – стала упрашивать она. – Все равно делать нечего при свечке.

Александра взяла маленькие щипчики, поправила свечной фитиль – она читала Нилуса. И посмотрела на Татьяну. Та слегка пожала плечами. Мать кивнула, и Татьяна с Анастасией отправились в караульную.

Здесь электричество горело вовсю, и стояло кабинетное пианино. Татьяна открыла верхнюю крышку и заглянула под нее. Струны и молоточки были усыпаны пеплом, на дне валялись окурки, в угол около басов засунута пустая бутылка из-под денатурата.

– Отворите окно! – приказала Татьяна. – Дышать нечем.

Клещев с треском распахнул рамы, и в комнату ворвался чистый воздух, полный аромата фруктовых садов.

Татьяна стала снимать вертикальную крышку, обнажая внутренности инструмента. К ней на помощь ринулся Зотов.

– Тряпку! – приказала она. – Только чистую и влажную.

Он мигом притащил из ванной чистое и влажное солдатское полотенце и принялся, по приказу Татьяны, осторожно вытирать пыль и пепел внутри пианино, выковырял все окурки. И когда инструмент был более-менее очищен, Татьяна села за него и сыграла до-мажорное арпеджио, пройдясь по всем октавам. Пианино было настроено плохо, струны выдавали звук с дребезжаньем, словно битые бутылки, но все равно, когда она сыграла арпеджио и пальцы Татьяны замерли, охранники, онемев от чуда, с изумлением глядели на нее и на желтовато-перламутровые клавиши. Анастасия закричала:

– Теперь я! Чур я! – и почти столкнула своим бедром сестру с круглого вертящегося стула.

– А теперь требую полного внимания! – заявила Анастасия она, положив пухленькие пальчики на клавиши. – Танцуют все! Танцуйте! Маэстро исполняет особое произведение по особой просьбе благородной публики! Единственный концерт проездом за границу в Европу! Только один концерт!

И, весело колотя по клавишам, она выдала «Собачий вальс».

– Танцуйте, танцуйте! – приказала она охранникам, которые стояли с нелепо расставленными руками, не зная, что делать. – Барышня! – приказала она Татьяне. – Смелее! Покажите пример! Вы не в Смольном институте благородных девиц!

Татьяна, чуть покраснела и, взявшись за юбку, медленно и изящно закружилась в вальсе. Зотов и Клещев, потоптавшись на месте, принялись неуклюже, по-медвежьи поворачиваться на месте. Татьяна сделала легкий пируэт, Клещев попытался его повторить, но не удержался и с грохотом упал, свалив заодно два стула. Музыка оборвалась.

– Хватит! – заявила Анастасия. – Маэстро устал, а зрители и слушатели и так приведены в экстаз. Даже падают. Совсем музыканта замучили!

Она раскраснелась, глазенки горели, на носу выступили капельки.

– Фу! – Анастасия обмахивалась ладонью. – Хочу на воздух.

Клещев и Зотов переглянулись. Зотов пожал плечами и кивнул.

– Хорошо, барышня Ваше Высочество Анастасия Николаевна, – сказал Клещев. – Я провожу вас в сад. Только, пожалуй, тихо, чтоб никто не увидел и ничего не услышал. А то мне сильно достанется. А вы тут играйте музыку, чтоб думали – мы тут все сидим.

Татьяна села на стульчик, потом подкрутила сиденье повыше, положила руки на клавиши, закрыла глаза и – сначала едва слышно, пианиссимо, начала «Колыбельную» Моцарта. Незамысловатая, но нежная и сладкая мелодия зазвучала громче в прокуренном грязном помещении и каким-то волшебным образом, словно серебряным светом, очищала его от всей мерзости, накопившейся тут за последние месяцы. Татьяна, взяв крещендо, достигла нужного уровня и тихонько запела:

Она прошлась пассажем сверху вниз и вдруг – почувствовала прикосновение к своим плечам. Она легонько вскрикнула, открыла глаза и натолкнулась на горящий взгляд Зотова. Он тяжело дышал, словно запаленная лошадь, зрачки его расширились на всю радужку, грудь ходила ходуном.

– Ой! – тоненько вскрикнула Татьяна, встала со стула и чуть не упала.

Зотов обхватил ее железными руками, навалился на нее и поволок к железной кровати.

– Ой! – еще тоньше и слабее вскрикнула девушка, не имея даже сил вздохнуть, потому что Зотов сжал ей грудную клетку до боли. Татьяна стала задыхаться.

Ужас пронзил ее всю – от макушки до кончиков пальцев ног. Ей показалась, что она рассыпается, растворяется по клеточкам и сейчас умрет, потому что не были ни сил, и возможности сопротивляться мощной хватке Зотова, который неотвратимо тащил ее к кровати. Ее ноги волочились по полу, и она потеряла одну туфлю. Но она сумела упереться ногой в ножку кровати, потом попыталась зацепиться за нее другой ногой, обутой, но и вторая, растоптанная, туфелька тоже слетела с ноги. Татьяна пошатнулась и рухнула на койку, больно ударившись головой о железную спинку. Огненная вспышка в мозгу ослепила ее, она на секунду потеряла сознание, потом в глазах потемнело, но девушка пришла в себя. Она обнаружила, что Зотов давит на нее всей невыносимой тяжестью своего немытого тела, от которого запахло свиным навозом. Левой рукой он сдавил ей грудь, а правой стаскивал с нее трусики. Но они застряли, резинка больно впилась ей в поясницу, и Зотов кряхтел, пытаясь резинку разорвать.

– Стойте! Не смейте! – жалобно и тоненько вскрикнула Татьяна, когда ей удалось набрать немного воздуху в грудь. – Прекратите! Прошу вас!

– Молчи, девка! – прохрипел Зотов и зажал ей левой рукой рот, продолжая правой сдирать трусики. – Молчи девка, ты еще не пробованная… не пожалеешь… молчи!

Он изо всех сил рванул правой рукой. Резинка лопнула, трусики пошли вниз. Он на минуту отпустил Татьяну, расстегивая штаны, она снова тоненько крикнула:

– Помогите! Спасите!

Тут раздался удар и за ним звон стекла. Зотов замер, удивленно вытаращился на Татьяну и, обмякнув, свалился на нее. По его лбу быстро потекла кровь, и капли упали ей на грудь, показавшуюся из-за разорванного бюстгальтера.

Она изогнулась из последних сил и выбралась из-под Чайковского, вскочила на ноги, увидела у двери совершенно белую Анастасию, закусившую пальцы, и хмурого Клещева, который держал в правой руке горлышко от бутылки.

– Простите, барышня, – глухо сказал Клещев. – Простите. Он совсем с панталыку съехал…

Татьяна ринулась к выходу.

– Татьяна Николаевна! – остановил ее умоляющий голос Клещева.

Она остановилась – он протягивал ей туфельки.

– Пожалуйста, – говорил он, – не надо никому говорить!.. Если можете… Мы его сами накажем! Анастасия Николаевна!..

Татьяна схватила туфли. Сестры, ничего не ответив, исчезли в своей комнате.

Татьяна беззвучно проплакала всю ночь, пока не кончились слезы. Прижавшись к сестре, молчала Анастасия, и у нее по щекам слезы стекали до рассвета. Ольга и Мария проснулись с рассветом, шепотом пытались узнать, что случилось, но Татьяна отвернулась, а Анастасия прошептала: «Все прошло. Потом скажу. Не разбуди маму!..»

Потом ни Татьяна, ни Анастасия на все настойчивые просьбы сестер правду так и не сказали. «Лиф случайно порвала, – объяснила Татьяна. – Когда пианино чистила от мусора». Отец поверил, мать не поверила ни единому слову, как и Демидова. Александра, посоветовавшись с Нютой, решила, что сейчас приставать к Татьяне с вопросами не следует. Нужно подождать и девочки сами скажут правду. Но Демидовой ничего рассказывать было не надо. Она все поняла с первой секунды и в тот же день молча определила виновника. И он понял по ее взгляду, что будет наказан, и, наверное, очень жестоко, потому что за дело возьмется она сама.

Неизвестно, дошел ли этот случай до Американской гостиницы и в каком объеме, однако, весь день и следующий охрана ходила вся встревоженная, молчаливая и даже какая-то взъерошенная. Два раза заходил озабоченный Авдеев. Смотрел молча на Татьяну и Анастасию, порывался что-то спросить, но, махнув рукой, уходил. Вечером зашел еще раз и опять, ничего не спросив, ушел. Больше Романовы его не видели никогда.

Через день они обнаружили, что охрану сменили – были сплошь чужие люди. Не осталось ни одного рабочего. Внешний караул несли родионовские латыши. Внутри были почти все военные, но несколько человек старых остались, среди них был и Клещев.