Чтение онлайн

– Да, помню такого. И этот эпизод тоже. Незабываемый кретин, – вставила Новосильцева. – Другого такого трудно найти в русской истории. Что же касается вашего Гангнуса – это настоящая фамилия Евтушенки?

Иван Иванович кивнул.

– Сюрте женераль прекрасно знала, что сей инакомыслящий – агент КГБ со стажем и на содержании. Что скажете?

Он вздохнул и развел руками.

– Правильно, – одобрила Новосильцева. – Не отрицаете, но и не подтверждаете. Ну, так что о кретине Хрущеве?

– Он был не только кретином, – мягко поправил ее Иван Иванович.

– Да, – согласилась она. – Если бы только им… Он, по глубокому моему убеждению, был крупным государственным преступником. Если бы не его «разоблачения» Сталина, которые большей частью оказались враньем, наша с вами Родина существовала бы до сих пор… Именно ХХ съезд КПСС нанес первый сокрушительный и необратимый удар по Советскому Союзу. А демократы ваши, которые почему-то Хрущева любят, наверное, потому что его сын, специалист по ракетному оружию, стал изменником. И никто у вас не обратил внимания на то, как быстро он получил гражданство США. Мгновенно получил! Даже дурак в состоянии понять, что это и были тридцать серебренников – за выдачу государственных тайн СССР. Почему ваше ведомство сразу не «погасило» его? И еще этого гада – генерала Калугина Олега Даниловича? Уверяю, ЦРУ, да и Сюрте женераль тоже, в подобном случае не дали бы предателю и пикнуть. Инфаркт миокарда был бы ему мгновенно обеспечен. До первого допроса. Или инсульт.

– Да, – вздохнул Иван Иванович, ускользая от ее последнего упрека. – Первым нанес сокрушающий удар по собственной стране Хрущев.

– И все-таки я не могу до конца понять – зачем это ему понадобилось?

– Никита вместе с Маленковым были по шею в крови. Именно они были главными инициаторами и организаторами массовых репрессий. И поначалу даже не скрывали этого. Никита в тридцатых годах был секретарем ЦК компарии Украины. Тогда на одном из пленумов он обрушился на своих товарищей по партии и на руководителей репрессивного аппарата. «Почему стали меньше расстреливать?! – кричал он. – Больше надо расстреливать, больше! Тот, кто считает иначе – враг народа или пособник врагов!» А после смерти Сталина он и его подельник Маленков свалили свои преступления на покойного. Они же уничтожили и личный сталинский архив – до последней бумажки. Все – следов нет. Так что Сталин – единственный в истории человечества глава государства, после которого совсем не осталось архива. А писал-то он много.

– Не очень верится, что эти два палача так уж боялись разоблачений! Безусловно, были у них еще и другие, более серьезные причины.

– Безусловно, Лариса Васильевна! – согласился Иван Иванович. – Дело в том, что в конце сороковых Сталин начал проводить реформы, чрезвычайно важные для страны. Можно долго рассказывать. Если вкратце, то его реформы оставляли без власти партию, вернее, ее аппарат, работу которого сам Сталин довел до совершенства. Начал он с того, что заявил на XIX съезде партии: никаких преемников, «наследников» его престола, не будет! Он начал демократизацию партии одновременно с передачей ее власти – государству. Уже тогда он решил, что эпоха мобилизационного или, как теперь любят говорить наши демократы, «казарменного» социализма кончилась. Решил, что партия как суперсистема управления государством и обществом свою роль исчерпала и отныне должна заниматься только идеологией. Он намеревался привести в полное действие свою конституцию, которая, по его замыслу, предназначена для самого свободолюбивого народа в мире. Для народа, который никто не мог тысячелетиями победить. Который в массе своей предпочитал смерть бесчестию… Вот, кстати, ругают Сталина за то, что он не подписал конвенцию о военнопленных, что сажал в тюрьмы семьи тех офицеров, кто попадал в начале войны немцам в плен. Даже Юлию Мельцер, жену собственного сына Якова, посадил. Жестоко, нет слов. Но учтите, по тысячелетней традиции, русские в плен не сдаются! Конечно, по разным обстоятельствам люди попадали в плен, в том числе и по оправдательным. Но, с другой стороны, почему военнопленного и его семью нужно было жалеть больше, чем семью того, кто погиб, но не сдался!.. Реформы Сталина рассчитывались именно для такого народа… Это ведь, кстати, не он, а Аллен Форстер Даллес, директор ЦРУ, чей план разрушения СССР на наших глазах идет к победному завершению, назвал русских «самым гордым народом на земле». Так что реформы Сталина были величайшим шансом для России.

Он разволновался, поставил стакан и зашагал по комнате. Новосильцева с интересом за ним наблюдала.

– И потому они его убили! – остановился Иван Иванович. – Самым что ни на есть бандитским, уголовным образом. Потому что, как неизбежное следствие сталинских реформ, могла возникнуть в стране еще одна партия – конечно, коммунистическая, по крайней мере, по названию, но она стала бы конкурентом КПСС. Представляете? Конкурентом для Никиты, Маленкова, Кагановича… Сталин даже верного Микояна щелкнул по носу на том съезде и всем им дал понять, чтобы никто из его, Сталина, окружения и не помышлял о верховной власти. Если вы читали воспоминания Константина Симонова о том съезде, то должны помнить…

– Нет, любезный мой Иоханаан, не читала. Доверьтесь мне, я никому не скажу!

– Нисколько в том не сомневаюсь, – заверил Иван Иванович. – На том съезде Сталин в очередной раз заявил о своей отставке. «Стар я, – сказал, – поработал… Ухожу!» И Симонов пишет, что Маленкова обуял такой ужас, что он в обморок при всех едва не упал. И первым стал кричать, что нельзя Сталину уходить.

– А, может, Сталин проверял их? – предположила Новосильцева. – Чтобы тех, кто проголосовал бы за его уход, отправить в лагеря?

– Вполне возможно, – согласился Иван Иванович. – Но тогда чего бояться Маленкову? Нет, он перепугался, поняв, что на этот раз Сталин действительно может уйти. Струсил потому, что понял: не будет Сталина во главе партии – значит, этой партии каюк. Она Сталину не нужна.

Новосильцева аккуратно зачерпнула чайной ложкой из вазочки варенья черноплодной рябины и осторожно пробовала.

– Ум, – промурлыкала она. – Недурно. Точнее, очень вкусно. Это что? – и сама себе ответила. – Вишня. Да? Надо у гарсона спросить.

– Не надо, – ответил Иван Иванович. – Я знаю.

– И что?

Иван Иванович лукаво улыбнулся.

– А вы отгадайте!

Новосильцева отправила себе на язык еще две ложки.

– Вишня? Конечно, вишня!

– Нет, – возразил Иван Иванович.

Она еще съела.

– Странно… Натуральная вишня… Может, черная смородина? Когда-то СССР экспортировал черную смородину за валюту – чуть ли наравне с черной икрой.

– Было, – согласился Иван Иванович. – Но это не черная смородина.

– Ну, тогда… фей-хуа.

– Не ругайтесь!.. Все равно мимо! – торжествующе заявил он. – Эх, надо было с вами пари заключить!..

– Довольно, не томите! – потребовала она. – Что?

– Черноплодная рябина.

Она удивилась.

– Надо же! Во Франции черноплодную рябину считают декоративным кустарником. И всячески стараются ограничивать. Или вообще вырубают.

– Во Франции и русский квас не знают. В «Войне и мире» Толстого французы называют квас «limonade de cochone» – свинячий лимонад, – ввернул Иван Иванович.

– Ну, знаете ли, драгоценный мой Иоханаан, я всегда считала французов идиотами, – согласилась Новосильцева. – И не только из-за отношения к русскому квасу. Ну, черт с ними, с французами. Впрочем, скоро их вообще не станет на свете. Будут жить во Франции теперь негры и арабы. Но где же ваша история? О вашем приятеле-жандарме?

Иван Иванович, кажется, обиделся.

– Скажете тоже, мадам!.. Он не из внутренних войск, а из нашей фирмы. Впрочем, чего там темнить… Это про меня история.

– О-ля-ля! Тогда она должна быть для меня в сто раз интереснее! – оживилась Новосильцева. – Тогда, как говорят ирокезы, «мои уши готовы».

– Так вот, дело было в конце пятидесятых, когда Хрущев повысил цены на основные продукты питания и снизил расценки на труд… А его зять Аджубей написал в газете «Известия», где он был главным редактором, что дорогой Никита Сергеевич велел сделать это по настойчивым просьбам трудящихся. Тех самых трудящихся, которые уже поняли и по достоинству оценили, что такое постоянные или сезонные снижения цен на те же продукты при Сталине, который считал такие снижения формой повышения зарплаты. И при ком народ жил небогато, точнее даже бедно в общей массе – после такой-то войны! Но жизнь при нем все время, постоянно – хоть на немного, но улучшалась. Каждый год – медленно, но вверх. Рост уровня жизни был безостановочным.