Чтение онлайн

В сущности, с царской Россией ее ничто не связывало. Друзей и близких у нее не было – служба не позволяла. Мать умерла еще в четырнадцатом году от жестокой инфлюэнцы. Новой России Новосильцева ничего не была должна. Царь, бежавший от власти, освободил ее от присяги. «Но ведь он освободил не только меня, но и Александра… Сашу…» Да, они оба теперь свободны, ведь уже нет государства, которое привязало к себе ее и Скоморохова, словно каторжников к галерной скамье. Заплатив за свободу высокую цену, они теперь смогут жить для себя.

С Петроградом почти два месяца не было никакой связи. Досидев в Инсбруке до апреля, Новосильцева выбрала из своих заграничных паспортов французский на имя Моники Ронэ и русский, выданный череповецкой мещанке Марии Свиридовой, проживающей в Москве в собственном доме.

До Копенгагена она добралась железной дорогой. Оттуда пароходом в Стокгольм, и дальше снова поездом – через Финляндию в Петроград.

Она прибыла на финляндский вокзал вечером 4 апреля. Вышла на площадь и оказалась в кипящей ликующей толпе. Оказывается, этим же поездом из Гельсинфорса приехал главный русский социал-демократ большевик Ульянов-Ленин. И это его встречала толпа – худые бледные рабочие, расхристанные солдаты – явные дезертиры – и наглые с виду братишки-матросы, которые подметали мостовую широченными клешами. Братишки – все в перевязанных крест-накрест пулеметных лентах, обвешанные гранатами – непрерывно лузгали семечки. Особенно поразило Новосильцеву то, что на вокзальной площади оказалось много студентов и даже чиновников в вицмундирах.

Вдруг толпа умолкла. Лучи прожекторов скрестились на башне зеленого броневика, на котором издалека можно было прочесть его имя, выведенное белой краской: «Врагъ капитала». На башню подсадили невысокого полноватого человека – лысого, с небольшой рыжей бородкой. Он заговорил – громко, эмоционально, при этом сильно картавил.

Новосильцева потом толком не могла вспомнить, о чем говорил этот по-дворянски грассирующий человек, выразительно жестикулировавший правой рукой с зажатым в ней небольшим темно-серым кепи. Она просто не понимала его. Однако ее неожиданно, как и многих других в толпе, охватило электрическое напряжение речи главного большевика и вызвало непонятный восторг. Она глядела на Ульянова, бросавшего в толпу какие-то длинносложные слова, и поймала себя на мысли, что готова слушать его бесконечно, хотя ей было все равно, какой смысл в его странной, ломающейся и картавой речи.

Большевик внезапно остановился, сделал паузу, вздохнул и выкрикнул:

– Никакой поддеггжки Вгеменному пгавительству!

Толпа заревела.

Он дождался тишины.

– Да згавствует социалистическая геволюция!

Снова взрыв ликования. Какой-то матрос стал палить в воздух из маузера. К нему присоединился грязный бородатый солдат. И вот тогда-то тяжелое предчувствие сжало Новосильцевой сердце.

Она остановилась в «Астории», в номере с видом на Исаакиевский собор и на удивительную статую императора Николая I. Царский конь, поднявшийся на дыбы, держался всего на двух точках.

Новосильцева позвонила в разведупр и попросила к телефону полковника Скоморохова.

– В настоящий момент полковника нету, – весело ответил ей молодой мужской голос. И тут же закричал:

– Алло, алло! А вы, мадамочка, извиняюсь, кто будете и где находитесь?!

Ее резанули хамоватые «мадамочка» и «извиняюсь», и она ответила голосом деревенской дуры, нажимая на «о»:

– Родственница я ему, племенница, с Костромы приехала.

– А разве у бывшего… у полковника Скоморохова есть племянница? Ваш номер мадам? – закричал он. – Вы откуда телефонируете? Алло! Алло!

– Ты, оказывается, не только хам, но еще и дурак, – ответила Новосильцева, бросила трубку и крутанула руку аппарата, дав сигнал отбоя.

Она быстро оделась и взяла зонтик. Проверила браунинг, положила его вместе с запасным магазином в муфту. Сожгла в камине французский паспорт, по которому въехала в Россию, разворошила серебряной кочергой пепел и осталась мещанкой Марией Свиридовой. Разбросала свои платья на кровати и ушла. Извозчик отвез ее в гостиницу «Киев» на Обводном канале.

Оттуда позвонила еще по одному номеру – единственному, который у нее остался для связи.

– Ал-ле, – сразу ответил ей какой-то хриплый мужик. – Барина нету, они уехамши за границу.

– Саша, – шепнула Новосильцева, – это я…

– Барин уехамши! – уже с некоторым раздражением повторил мужик.

– Это я, Саша… я только что приехала…

– Ты… – выдохнул мужик уже голосом Скоморохова. – Стой, где стоишь, я сейчас же буду.

– Я в гостинице «Киев».

Через час в дверь номера постучали. На пороге стоял бородатый сбитенщик в поддевке, в смазных сапогах, в руках – суконный картуз. Это был Скоморохов.

… Потом было 25 октября, все провалилось в ад окончательно. В Петрограде начались аресты, потом новое правительство – Совет народных комиссаров – переехало в Москву, еврейский студент Канегиссер стрелял в еврейского председателя петроградской чека Урицкого. Начался красный террор.

Новосильцева каждый день торопила Скоморохова с отъездом в Швейцарию, пока еще оставалась возможность, и большевики не закрыли границу окончательно. Но он отвечал, что его держит чрезвычайно важное дело, связанное с семьей бывшего царя, которая уже полгода как пребывала в Тобольске, куда ее выслал Керенский.

– Уж не вздумал ли ты освобождать Романова?

– Пока не спрашивай, моя дорогая чаечка. Пока не хочу взваливать на тебя груз лишних сведений. Хочу, чтоб он не давил тебе на душу.

– Как же ты без меня? Ты ведь намереваешься ехать – без меня собираешься?

– Кто тебе сказал, Дуняша? – удивился он.

– Ну, кто же мне скажет! – воскликнула в отчаянии Новосильцева. – Я же здесь совсем одна, я везде одна, даже имени своего у меня нет!.. Я просто чувствую и не ошибаюсь, что тебе надо ехать, что ты хочешь этого, но не готов. И не знаешь, как быть со мной и что со мной делать…

– Милая, – привлек ее к себе Скоморохов. – Еще немного терпения. Скоро мы будем свободны. Может, и Россия тоже…

– Она умирает, – возразила Новосильцева.

– Но и умирающий больной способен спастись, если получит сильное лекарство.

– А если его уже поздно лечить? – грустно спросила она. – Если у больного не осталось шансов?

– Шансы есть всегда, – с нажимом произнес Скоморохов. – Почти всегда, – уточнил он.

Помолчав немного, он сказал:

– Вот что, Дуня. Запомни фамилию – Стоянович. Я не знаю, как именуется сейчас этот человек и где он сейчас, на кого служит. Скорее всего, на большевиков. Я жду его, он должен выйти на связь. Это единственный человек из нашей с тобой бывшей службы, которому я еще осенью сказал о тебе. Кроме того, он мой друг. Если со мной что-нибудь случится, он найдет тебя. Или ты его. Да, – хлопнул он себя по лбу. – Странно, только сейчас вспомнил – память, что ли слабеет от отсутствия шустовского коньяка и белужьей икры? – усмехнулся Скоморохов. – Буквально за неделю до февральского переворота ты была произведена в офицеры – первый случай после кавалерист-девицы Дуровой. «Офицер Генерального штаба поручик Чайка, личный секретный агент полковника Скоморохова». Вот как это звучало бы вчера, а сегодня никак не звучит.

– Зачем мне, Саша?.. Это вы, мужчины, любите играть в эмалевые побрякушки, в оружие. Аксельбанты, эполеты, кресты, пистолеты… Смешной ты человек. Я думала, ты меня знаешь лучше.

– Я знаю тебя лучше. Офицерский чин – это же не от меня, это же государство, Родина…

– Оставь. Не хочу даже слышать. Нет государства и нет Родины. Мы хорошо работали, а ее не сохранили, не спасли, не помогли. Значит, такова определена судьба. Простояла Россия тысячу лет без малого, наверное, хватит. В тринадцатом году казалось [61] , что она еще тысячу простоит, а видишь, каких-то пять лет – и мы на обломках. Нет, она уже никогда не поднимется, из обломков корабль не построить.