Чтение онлайн

— Голосовать за Кроуфорда, — не задумываясь ответил Пилброу. — У него прогрессивные взгляды. Он всегда их придерживался. В этом смысле мы вполне можем на него положиться.

Я попытался собраться с мыслями, чтобы переубедить его. Я повторил ему все аргументы, которыми пользовался в споре с Гетлифом. Потом подумал и привел еще один довод, который, по моим расчетам, мог повлиять на него: сказал, что молодежь — Калверт и Льюк — поддерживают Джего, напомнил ему, что он всегда шел в ногу с молодежью. Ничто не помогало: он возражал мне взволнованно и немного сбивчиво, но твердо стоял на своем.

Тогда я сделал еще одну попытку:

— Вы ведь знаете, что положение в мире тревожит меня не меньше, чем вас. Если только это возможно.

Пилброу понравилась моя последняя реплика, и он улыбнулся.

— Ведь знаете, правда?

— Конечно, знаю. Конечно. Больше, чем этих…

— Нет-нет, — сказал я. — Не больше, чем Гетлифа или юного Льюка. Но и не меньше. Зато я принимаю политические события даже ближе к сердцу, чем вы. Для меня они становятся последнее время как бы личной трагедией.

— Правильно! — воскликнул Пилброу. — Совершенно правильно! События в мире должны быть поистине чудовищными, чтобы человек начал воспринимать их как личную трагедию. А сейчас…

— И тем не менее, — прервал его я, — они не должны влиять на нашу университетскую жизнь. Нам надо выбрать в ректоры наиболее достойного человека. — Я замолчал, надеясь, что это произведет на него впечатление. — Вы ведь не будете отрицать, что вам всегда нравился Джего?

— Не буду, — сейчас же согласился Пилброу. — Он очень сердечный человек. Поразительно сердечный.

— А как вы относитесь к Кроуфорду?

— Равнодушно.

— У него прогрессивные политические взгляды, — сказал я. — Но вам известно не хуже, чем мне, что ему не нужна человеческая культура. Если завтра исчезнут все книги, без которых вы не мыслите себе жизни, он этого просто не заметит.

— Пожалуй. И все же… — В карих глазах Пилброу блеснула растерянность.

— Во всех наших разговорах вы неизменно подчеркивали значение человеческой личности. Вам ведь не придет в голову отрицать, что Джего и Кроуфорд — очень разные люди. А теперь получается, что для вас абстрактная политическая программа важнее личности. Значит, личности вы больше не придаете никакого значения?

— Мы всегда чем-нибудь поступаемся. — Пилброу нашел способ защиты и заговорил с прежней уверенностью. — Если мы не пожелаем ничем поступиться, то в конце концов потеряем все.

Я решился на крайнее средство:

— А что ждет Джего?

— Разочарование…

— Вы прекрасно знаете, что не только разочарование.

— Да. Не только.

— Вас это даже не огорчило бы — ни сейчас, ни в юности. Верно? Вы всегда были в себе уверены — не то что Пол Джего. Ни чины, ни должности вам для самоутверждения не нужны. Вас никогда не привлекало ректорство или президентство в каком-нибудь фешенебельном академическом клубе. Такие люди, как вы, не стремятся к должностному могуществу. А вот Джего эта поддержка очень нужна. Больше того — необходима. Трудно даже представить себе, как он будет мучиться, если его не изберут в ректоры. Вы вот сказали — разочарование. Нет, Пилброу, для него это будет страшным, сокрушительным ударом.

Я помолчал и спросил:

— Вы согласны со мной?

— Согласен, — нехотя ответил Пилброу.

— И что же?

— Я ему очень сочувствую, — сказал Пилброу. — Но со временем все забывается. Они всегда…

Он говорил равнодушно, почти беззаботно, и я понял, что ничего у меня не вышло. Через несколько минут к нему вернулась уверенная энергичность, его глаза вспыхнули, он весь подобрался и напористо, резко проговорил:

— Я почувствовал бы себя жалким предателем, если кто-нибудь мог бы сказать, что в трудную минуту я не поддержал единомышленников. У меня мало сил, но я сделаю все, что смогу. Надеюсь, несколько лет в моем распоряжении еще есть.

Я понимал, что ничего у меня не вышло. Все было кончено. Теперь никто не переубедил бы Пилброу. Он твердо и бесповоротно решил голосовать за Кроуфорда.

Но я понял и кое-что еще. Энергичность Пилброу вызывала у меня восхищение, я с завистью думал, что вряд ли буду таким бодрым и решительным, когда мне перевалит за семьдесят… однако сегодня я в первый раз обнаружил, что возраст уже изменил и его.

Два-три года назад он не сказал бы в разговоре о Джего, что «со временем все забывается», словно человеческие чувства казались ему надоедливой обузой. Но сейчас они казались ему именно обузой — вернее, не обузой, а чем-то мелким, ненужным и отчасти смешным. Так изменил его возраст. Он был человеком сильных страстей, но они постепенно умерли — все, кроме одной, самой глубокой, — хотя никто, и прежде всего он сам, не считал его стариком. А чуждые ему чувства других людей не вызывали отклика в его душе. Он считал их слишком легковесными. Очень немногое представлялось ему теперь важным. Как зрелый мужчина со снисходительной усмешкой вспоминает свою первую любовь — потому что уже не способен на искреннюю, самозабвенную страсть, хотя когда-то пережил много радостей и страданий, — так Пилброу, этот чрезвычайно пылкий в прошлом человек, с холодной усмешкой смотрел теперь на страсти еще не старых людей. В жизни каждого человека наступает такое время, когда он вдруг обнаруживает, что вместо отзывчивости и участия к другим он ощущает в сердце только пустоту равнодушия. Он выглядит почти так же, как десять лет назад, он еще верен своим наиболее глубоким привязанностям… но этих привязанностей у него остается все меньше, и он уже не может скрыть от себя, что превратился в старика.

Временами Пилброу не скрывал этого от себя. Просто не мог скрыть. И еще ревностней оберегал те свои чувства, которые по-прежнему его волновали. Чувства, которые умирают последними. Пилброу помог в своей жизни очень многим людям, он всегда стремился к добрым делам, постоянно боролся со своим эгоцентризмом и плотскими страстями, но больше всего гордился тем, что «в трудную минуту поддерживал единомышленников», борющихся за социальную справедливость, — эта мысль отчетливо прозвучала в его последней реплике. Он сумел выразить в ней свою нынешнюю сущность: возраст освободил его от «ненужных» страстей, и он целиком отдался самому важному делу. Но при этом он думал о себе самом даже больше, чем откровенные эгоисты. Он был добр, отзывчив и щедр — но никогда не забывал проверить, как его поступки выглядят со стороны. В ту ночь я был слишком расстроен, чтобы разбираться в своих ощущениях, но потом понял, что осудил его чересчур строго. Многие люди считали его необычайно добродетельным, а мне он попросту очень нравился: я видел в нем любезного, доблестного, порывистого и удивительно сердечного человека, который постоянно обуздывал себя, чтобы не лишиться самоуважения.

Пилброу не заметил, что я очень расстроен, и долго рассказывал мне о каком-то хорватском писателе, а около четырех часов утра вдруг объявил, что давно мечтает как следует выспаться, и ушел.

Я был слишком удручен, чтобы спать, и решил разбудить Роя Калверта. Вот мы и поменялись ролями, подумал я, вспомнив, как он будил меня по ночам, когда его мучила депрессия. Я поднялся к нему и открыл дверь его гостиной — в камине дотлевали слабо мерцающие угольки. Рой, видимо, развел очень большой огонь и работал допоздна. На столике у камина лежала корректура его книги о литургии, и, глянув на первый лист, я увидел посвящение — ПАМЯТИ ВЕРНОНА РОЙСА.

Рой мирно спал. Бессонница не мучила его с прошлого лета, а когда у него не было бессонницы, он спал как ребенок. Я будил его довольно долго.

— Ты зачем мне снишься? — открыв глаза, спросил он.

— Я тебе не снюсь.

— Ну, тогда я еще посплю. А ты спасай мои книги. У нас ведь пожар? Пусть пока горит, мне надо поспать.

Он был румяным и по-детски взъерошенным — слегка поредевшие волосы ничуть его не старили.

— Мне что-то здорово не по себе, — сказал я, и он окончательно проснулся.

Пока он вылезал из постели и натягивал халат, я передал ему свой разговор с Пилброу.

— Плохо. Очень плохо, — сказал Рой.

У него все еще слипались глаза; мы перешли в гостиную, и он сел возле камина, чтобы унять знобкую дрожь.

— Так что мы будем делать, старина?

— Кажется, победа ускользнула от нас. Я очень тревожусь за Джего.

— Именно. Но твоя тревога ему не поможет. Что мы предпримем?

Он вытащил кубики и передвинул Пилброу в кроуфордовскую партию.