Чтение онлайн

Отношение присяжных к проводнику не зависит от роста и размера. Если мы можем докопаться до золотоносной жилы своей сути и даже глубже, если сможем сбросить маски, если всегда будем абсолютно честными, то именно мы станем проводниками, за которыми последуют присяжные.

Подготовка к заключительной речи. К заключительной речи, как и к любому этапу судебного процесса, необходимо тщательно подготовиться. Как обычно, мы заполняем свой мозг-компьютер материалами дела. Решающий довод в заключительной речи становится частью нас самих. На самом деле мы и есть решающий аргумент.

Мы начинаем познавать наше дело, когда готовимся к вступительной речи. Мы разработали тему, ощутили дело на себе, выдержали борьбу с ночными кошмарами и сто раз подготовили решающий аргумент.

Я начинаю готовиться к заключительной речи в тот день, когда берусь за конкретное дело. Часто перед тем, как лечь спать и выключить свет, я сижу в постели и записываю появляющиеся в голове идеи и фразы. Иногда это целые параграфы, которые я когда-нибудь произнесу перед присяжными. На тумбочке рядом с кроватью у меня лежит папка с надписью: «Заключительная речь». Иногда — как правило, утром, в полубессознательном состоянии между сном и бодрствованием, — меня посещает прозрение: яркие метафоры или убедительные фразы, и я записываю их, пока не забыл.

Недавно меня попросили взяться за дело молодого человека, которого обвиняли в убийстве его матери и ребенка, племянницы. За несколько дней до убийства у молодого человека появились неоспоримые проявления психоза: он впадал в бредовое состояние и демонстрировал явные признаки душевной болезни. Мать положила его в больницу, и несколько дней его обследовали. Врачи и другие специалисты обнаружили психическое расстройство, явно показывающее, что у молодого человека развился серьезный психоз. Но его выписали из больницы, через несколько часов он вернулся домой и до смерти забил мать и племянницу. Его поместили в государственную больницу, где он провел много месяцев, и наконец перевели в тюрьму — ожидать приговора суда. Обвинитель попросил для него смертной казни.

Едва услышав факты этого дела, я сразу принялся за заключительную речь. Передо мной лежала бумажная салфетка, и я тут же прямо на ней начал набрасывать заметки. В данном деле злодеем выступило само государство. Вопрос стоит так: следует ли позволять государству покрывать свое злодеяние — преступное освобождение молодого человека из больницы — его убийством? Как государственное обвинение может требовать смерти, если виновником преступления было само государство?

При любом понимании справедливости обвинения следует выдвигать только государству. Но поскольку его нельзя вызвать в уголовный суд и предъявить обвинения в убийстве, позволительно ли ему лишать жизни жертву — молодого душевнобольного, которого сознательно выпустили из больницы, превратив тем самым в убийцу? Этот человек — жертва. Героями в этом деле будут присяжные, которые, несомненно, увидят несправедливость требования государства лишить жизни этого человека. Присяжные наверняка поймут, что его нужно лечить и приговорить к пожизненному заключению в государственной больнице. Но с точки зрения властей, этот человек, пока он жив, остается напоминанием о преступной неспособности государства защитить своих граждан.

На этом примере я хочу показать, что как только я узнал о фактах, то начал немедленно формулировать решающий довод — что можно считать справедливостью в этом деле. Кто здесь злодей, а кто герой? Как можно изложить факты, чтобы добраться до тех потаенных мест в душе, которые, если их затронуть, остро реагируют на несправедливость?

Я формулирую решающий довод и заключительную речь утром под душем. Когда еду на работу, мысленно обращаюсь к воображаемым присяжным. Во время судебного процесса папка с заключительным словом лежит рядом со мной на столе. Я добавляю заметки, когда приходит вдохновение при выступлении свидетелей, оппонента или после комментария судьи.

Упорядочивание заключительной речи начинается за много недель до суда. Она будет редактироваться, уточняться и дополняться. Но основной свой вид она примет в процессе подготовки к делу. Когда я вхожу в зал суда в первый день судебного процесса, то тут же могу выступить с заключительным словом. За время между началом процесса и моментом, когда судья кивнет мне, разрешая начать заключительную речь, я успеваю в этой папке собрать все идеи и мысли, составляющие решающий довод.

Одновременно с созданием вступительной речи я также записываю каждое слово заключительной. Я много раз переписывал решающие доводы, редактировал их и снова переписывал. Они стали единым целым со мной. Хотя, выступая, я беру с собой заметки, но редко в них заглядываю. Я не учил заключительную речь наизусть — скорее, она живет собственной жизнью. Она направляет меня, когда я начинаю говорить. Я доказываю решающие доводы словами и метафорами, о которых никогда не задумывался, — до последнего момента, пока не начал говорить с присяжными. Заключительная речь, если ее освободить и положиться на нее, создает саму себя. Однако она формулировалась и лелеялась на протяжении многих месяцев. Она превратилась в живое существо. Подготовку дала ей жизнь. Как только она сформировалась, она продвигается вперед сама по себе, дополняет саму себя и, наконец, с неукротимой силой просит о справедливости.

Подход к созданию решающего довода. Решающий довод — это не пересказ доказательств и не краткое изложение своими словами показаний каждого свидетеля. Да, мы упомянем показания некоторых свидетелей — как своих, так и чужих, — но их слова и доказательная база улик лишь вплетаются в канву решающего довода.

Довод должен быть доводом, умозаключением, поддерживающим справедливость и придающим напряженность нашему видению дела. Однако нельзя требовать справедливости, если мы сами не ощущаем гнев, боль утраты, оправданное негодование.

Если мы не знаем, каково быть Робертом Хардести, беспомощным калекой, который был когда-то здоровым человеком и довольным жизнью рабочим, а сейчас прикован к инвалидной коляске, не может самостоятельно есть, ходить в туалет и даже чистить зубы, если мы не знаем этого, то не можем приводить решающий довод. Если мы не знаем, каково быть Джун Бейли, матерью крохотной девочки Шэрон, которой взрыв трубопровода обжег большую часть нежного тельца и которая потом умерла от ожогов, то не можем приводить решающий довод. Если мы никогда не бывали в тюрьме, где государство держит нашего клиента, если мы не знаем, каково жить в камере два на два метра и ложиться спать, почти упираясь головой в унитаз, то мы не можем приводить решающий довод. Подход к заключительному слову должен заключаться в том, чтобы стать жертвой, обвиняемым и понять человеческие беды, требующие справедливости.

Я говорю так, потому что справедливость — не интеллектуальная процедура. Справедливость — это чувство. Оно рождается из необходимости в воздаянии, из боли потери, страха или нищеты и реализуется в пределах наших скромных возможностей найти справедливость. Никакие деньги не вернут здоровье Роберту Хардести, не возместят потерю маленькой Шэрон. Мы никогда не восстановим чувство собственного достоинства, душевный покой и навсегда поврежденную психику тех людей, которых ошибочно обвинили в преступлении. Мы, те, кто взвалил на себя непосильную ношу добиться справедливости, делаем все возможное, пользуясь ограниченным набором инструментов — решением о присуждении денежной компенсации для покалеченных и освобождением в зале суда для неправомерно обвиненных. Но это не полная справедливость. Полной справедливости можно добиться, только если у нас была бы возможность вернуть искалеченных обратно в то время, когда они были здоровыми людьми, если смогли бы вычеркнуть из жизни увечья, психические травмы и смерть.

Мысли по поводу решающего аргумента в пользу справедливости. Начнем с того, что справедливость — это выдумка. Ее нельзя ни потрогать, ни отправить по назначению. То, что справедливо для одного, может быть несправедливо для другого. Справедливость — это дар самых сострадательных и мудрых. Тем не менее ее всегда не хватает. Семья жертвы убийства не считает справедливой казнь убийцы. Принудительный вечный сон, в который отправляют виновного, не облегчает горе тех, кто потерял любимого человека. Когда государство лишает жизни убийцу во имя так называемой справедливости, родные жертвы еще острее ощущают свою утрату.

Как те, кто потерял все сбережения из-за мошеннических действий корпорации, могут испытывать справедливость, если прокурор ведет переговоры о заключении юридической сделки с вором, которая мало утешит пожилых людей, оставшихся без средств к существованию? Государство неспособно обеспечить для жертв правосудие.

Чаще всего преступники являются жертвами несостоятельности государства, нищеты и предубеждений. Как осмеливается государство осуществлять правосудие в отношении человека, который несправедливо наказан с того момента, как появился на свет? Он был невинным ребенком, как все мы. Тем не менее его рождение уже было для него наказанием. Наказанием была его жизнь, потому что еще в детском возрасте его лишили простейших прав человека — на уважение, любовь, защиту и даже на самую скромную крышу над головой и кусок хлеба.