Чтение онлайн

Просто ощущал себя счастливым человеком. Поскольку могу сказать, что я ученик школы Станиславского. Начиная с моих подростковых посещений МХАТа, я впитал в себя эту профессиональную культуру. Дальше очень в этом смысле помогло обучение в училище имени Щукина при театре Вахтангова. Вы понимаете, я поступил в училище при театре Вахтангова, потому что, если бы я поступил в Школу-студию МХАТ, кто-то мог бы сказать: «Ну вот, это по блату его приняли». И я пошел в Щукинское.

Тем более мне очень нравился Вахтанговский театр: своей внешней яркостью он очень отличался от МХАТа. Но не в дурную сторону. У него просто был свой замечательный стиль.

Видимо, когда вы с папой играли вместе, для вас эти съемки были еще одной театральной школой?

Конечно, школой. Но отец меня там ничему не учил. Он только подсказал одну очень точную вещь. Он сказал, что поведение моего героя, слепого Петруся, строится на том, что он не видит окружающий мир, но он его слышит. И главное – убедить зрителя в том, как он слушает окружающий мир. Это очень мне много дало.

Д. З. Когда смотришь на то, как вы играете, с одной стороны, вы очень профессиональны, потому что вы из такой театральной семьи, у вас такая школа – то есть вы можете, наверное, все делать с закрытыми глазами. А с другой стороны, при этом вы все время «съезжаете в искренность».

А. Л. Это моя мечта – достичь такого уровня техники, чтобы душу оставлять нетронутой. Но если в кино это и возможно, то в театре – нет. Мне мама рассказывала потрясающую историю о Саре Бернар и Станиславском. У них спор был, когда он приехал и увидел ее творчество. «Ну как же, – удивился. – Откуда вы знаете мою систему?» Она сказала: «Не знаю, какая ваша система?» – «Ну как, школа переживания, все искренне, от души, по-настоящему, “я в предлагаемых обстоятельствах”». – «Ничего подобного», – она ему сказала. – Я на технику работаю: школа представления. Я умею это делать все техникой. Вот у меня сегодня вечером “Дама с камелиями”. Приходите, пожалуйста, на мой спектакль. И в самый трагический момент я вам подмигну».

Говорят, был спектакль потрясающий, Станиславский просто растворился в нем совершенно. И в самой трагической финальной сцене перед смертью героини Сара Бернар ему подмигивает! Он был сражен наповал!

Я не знаю, может быть, это легенда, но вот как? Как достичь такого уровня?

А вашей маме [24] замечательной это удавалось? Так, чтобы подмигнуть в самый тяжелый момент? Мне кажется, тоже не очень.

Нет. Мама моя на разрыв аорты работает всегда. Если вспомнить «Трамвай “Желание”» [25] …

«Трамвай “Желание”» вообще спокойно смотреть невозможно, даже в записи.

Да. Я видел спектакль уже на излете. Помню, что отец его посмотрел один раз. Сказал, больше не пойдет. А я видел, какая мать приходила домой после этого спектакля. И когда мама сказала, что спектакль скоро снимают, что она уже стара для этой роли, тогда я пошел. Все-таки надо было посмотреть, конечно.

А вам сколько было лет, когда вы увидели этот спектакль?

Наверное, 23 или 24. Совсем уже в зрелом возрасте. Я уже даже сам был, наверное, артистом «Ленкома», а не студентом. Профессионалом, грубо говоря.

И вам было тяжело его смотреть?

Я, конечно, понимал, что все это творчество, игра. Но такая настоящая, что мне было прямо очень больно. С одной стороны, я пожалел, что пошел. А с другой, я видел грандиозный спектакль и гениальную работу своей мамы. Если, конечно, слово «гениальный» приемлемо к актерским работам.

В данном случае абсолютно! Игра вашей мамы в «Трамвае “Желание”» изменила химический состав сотен людей, которые видели это в театре.

До сих пор находятся те, кто видел. Подходят где-то на гастролях или на съемках. Вот мы с мамой были на съемках прошлым летом. И к ней подошли люди и сказали: «Вы знаете, мы видели ваш спектакль «Трамвай “Желание”». Это впечатление жизни. Мы никогда не забудем этого». Мама сразу, конечно, расплакалась. Но это действительно так.

Д. З. Слово «воспитание» применимо к человеку любого возраста: воспитывать и заниматься самовоспитанием можно и будучи очень зрелым. Для меня тема воспитания с вами связана еще и потому, что ваши дети – одни из самых воспитанных детей, которых я знаю. В книге «Территория моей любви» вы пишете, что воспитание – это прежде всего создание иммунитета к тем трудностям, с которыми человек может столкнуться в жизни.

Н. М. Конечно. Мама говорила, что воспитывать надо, пока ребенок поперек кровати лежит, – как лег вдоль, уже поздно. У нас ведь одно время, в «лихие девяностые», вообще исчезло слово «воспитание». Было обучение менеджеров, потребителей. Почему-то решили, что воспитывать не нужно, всем цветам надо цвести.

Воспитание человека – это, конечно же, воспитание иммунитета. Если говорить о том, как меня воспитывали, то отец появлялся в моей жизни тогда, когда это было необходимо. Это не значит, что я его не видел, но никогда не было вот этого: «Тю-тю-тю-тю, хороший Никитушка, встань на стул, прочти стишок». Вообще сентиментальность в воспитании своих детей – довольно опасная вещь. Потому что в человеке вырастает ощущение собственной уникальности, того, что он лучше всех. Знаете, когда родители вдруг страшно сцепляются по поводу того, чей ребенок лучше? Или в школах бывает такое, когда дети с интересом и азартом наблюдают, кто из родителей посильнее, покруче, побогаче, понахрапистее, поубедительнее?

У нас с моей Таней иногда бывали не то чтобы ссоры, но разногласия, когда она говорила: «Ну почему ты для посторонних это делаешь, а для своих нет?» Это не потому, что я не люблю своих детей. Просто я понимаю, что злые языки страшнее пистолета. Когда они поступали во ВГИК, я мог позвонить, поговорить, меня бы уважили. А потом с удовольствием рассказывали бы: «Ну как же, звонил Михалков, это было не очень просто, но он так просил…» Я же знаю, как это бывает.

Поэтому я им сказал: «Ребята, вот единственное, что я вам могу подарить, и это огромный подарок. На любые предположения, что вам помогли, у вас будет сознание того, что это не так, – и чистая совесть. Вы должны поступать с тем багажом, который получили дома, в школе, в общении с людьми, которые ходили в наш дом».

А ходили в наш дом удивительные люди, и в моем детстве тоже. Я только потом понял, кто приходил. Хирург Вишневский, Сергей Аполлинариевич Герасимов [26] с Тамарой Федоровной [27] , – он делал пельмени в фартуке, он дружил с моей мамой. Михаил Ильич Ромм [28] . Рихтер [29] играл на рояле – это была вечеринка, все взрослые, мне пора спать, я не могу уснуть, утром опаздываю в школу. «Михалков, почему опоздал?» – «Вы знаете, у нас Рихтер играл полночи, я уснуть не мог…» – «Кто-кто?! Рихтер тебе играл?! С родителями придешь!» Я не мог понять, за что учительница так на меня обижается, – правда ведь Рихтер играл. Я не складывал это внутренне, что для кого-то это может быть унизительным и вызывать зависть.