Чтение онлайн

Реза-шах окинул везира пытливым взглядом.

– Поднимись! Подойди ближе!

Хакимульмульк подскочил и шагнул вперед.

– Докладывай о делах!
– проговорил повелитель, глядя в сторону.

Это предложение поставило министра в тупик. Он покраснел, и губы его задрожали, когда он хрипло выговорил:

– Я не принес бумаг, ваше величество.

– Так зачем же вы побеспокоились и пожаловали сюда, господин Хакимульмульк?
– ехидно спросил шах, впившись в везира глазами.
– Или вы думаете, что мы скучаем по вашей благословенной физиономии?... Шестьдесят лет ослом прожил и все еще не выработал своей походки!

– Простите, ваше величество, виноват...

– "Простите, простите..." - передразнил его шах.
– Второе ухо отрежу, тогда будешь знать.

Хакимульмульк, исподтишка наблюдавший за выражением лица шаха, заметил, как слегка дрогнули его губы в кривой улыбке. Реза-шах силился вспомнить двустишие, которое уже заставлял повторять своего везира по меньшей мере раз сто: "Осел... осел... осел..."

Убедившись, что не может восстановить двустишие в памяти, шах крикнул:

– Повтори же, как это сказано у поэта!..

Хакимульмульк быстро произнес двустишие:

Осел Иисуса побудет в Мекке

Останется тем же ослом навеки.

– Поэт посвятил эти слова ослам, подобным тебе, - сказал шах смеясь.

– Его величество изволит говорить сущую истину, - кланяясь снова ответил везнр.

– Ну, ступай за бумагами!

Хакимульмульк побежал за своей папкой.

Оставшись один, Реза-шах нервно прошелся по комнате.

Подавленное настроение общества, глухое недовольство, отголоски которого доходили до шаха сквозь толстые дворцовые стены, наконец бунтарские листовки - все это показывало, что продолжают существовать и действовать силы, которые Реза шах считал давно и окончательно подавленными.

Невежественные и тупые, по его мнению, народные массы он рассматривал как привыкшую к повиновению, слепую и бессмысленную силу: в руках настоящего правителя это лишь материал для свершения великих исторических дел. И вдруг оказалось, что эта слепая и бессмысленная сила не только проявляет себя, но и приводит в трепет "порядочных людей".

Шаху всегда казалось, что созданный им аппарат умело подавляет всех его врагов. Его армия во главе с тысячами офицеров, полиция, жандармерия, органы юстиции, министерства служат этой цели. Помещики, купцы, промышленники также способствуют подавлению масс. Он, шах и повелитель, опирался во всех своих начинаниях на этих господ, которые в свою очередь видели в нем свою защиту. И над всем царит его воля - воля "сильного человека".

Реза-шах смутно чувствовал, что если он не сумеет до конца вытравить эту вновь дававшую себя знать неукротимую силу, то рано или поздно потеряет власть и влияние. Тогда те самые купцы, фабриканты, помещики, что сейчас благоговейно склоняются перед ним, первые восстанут против него: "Уйди! Нам нужен более сильный повелитель!"

Но нет! Этого он никогда не допустит!

Реза-шах был невежественный, полуграмотный человек, с юных лет влезший в солдатские сапоги и военный мундир, не прочитавший ни одной книги, кроме военного устава, написанного с единственной целью притуплять сознание солдат, не знавший ни одной науки, кроме военной муштры. Поэтому он был убежденным противником науки, искусства и литературы, - в них воспевались не насилие, не деспотическое подавление личности, а, наоборот, гуманистические идеи и любовь к человеку.

Всякий, кто выражал более или менее свежую; глубокую логически обоснованную мысль или выдвигал что-нибудь новое, неизменно вызывал в нем раздражение.

Любимыми изречениями шаха были: "Где нет силы, не может быть и правды", "Человек по природе подчиняется только силе".

Вероломством, хитростью, лицемерием, а где надо кровью и террором, преодолев все встречавшиеся на пути к власти препятствия, он подчинил себе весь Иран. Когда же он достиг трона, в нем с особенной силой проявились все его наихудшие черты; властолюбие, жестокость, самодурство, грубость, лицемерие. Дорвавшись до власти, этот мелкий восточный деспот возомнил себя великим человеком, государственным мужем, мудрецом.

Эта вера в свою исключительность толкала самодура на немедленное проведение в жизнь любых "начинаний" и затей, которые возникали в его затуманенной голове.

Шах любил предаваться воспоминаниям о годах своего детства в Мазандеране, о своем вступлении при содействии дяди Насрулла-хаыа, опекавшего его семью, в казачий отряд царского генерала Ляхова... Быстрое продвижение по служебной лестнице...

Неизбежно воспоминания приводили его к двадцатым годам.

Заигрывание с народно-демократическими силами страны в сообщничестве с англо-американскими разведывательными органами, связь с Сеидом Зия и совершенный совместное ним дворцовый переворот - все это казалось Реза-шаху доказательством его величия и исключительности. Но сейчас даже эти мысли и воспоминания не успокаивали его...

Возвращаясь к шаху с папкой, Хакимульмульк столкнулся в приемной с серхенгом Сефаи и министром финансов.

– Как настроение его величества? Не очень гневен?
– не скрывая своего страха, спросили они шепотом.

Хакимульмульк уставился в их посеревшие от испуга лица и вместо ответа покачал головой.

Войдя в кабинет, все трое склонились до земли, боясь поднять лица.

– Похоронить бы вас всех!
– заревел Реза-шах, вставая со своего места.
– Ты что за директор такой выискался?
– обратился он к министру.

Министр финансов только еще ниже согнулся перед повелителем.

– В чем я провинился, ваше величество? Я...

Реза-шах не дал ему договорить.

– Собачий ты сын! Кто тебе разрешил отпустить семь с половиной миллионов на постройку?

– Я подписал ассигнование по приказу вашего величества, едва овладел собой министр.

При этих словах Реза-шах изо всех сил ударил его по лицу.

– Болван! Ты думаешь, я не знаю о твоих проделках? Мне нужна армия, нужно вооружение, а ты на что, тратишь средства?

Министр финансов отступил назад. Но, тут же вспомнив о судьбе сердара Асада и Теймурташа, вспомнил о темнице, подавил вспыхнувшее было чувство протеста и смолчал.

Повелительным жестом Реза-шах указал ему на дверь:

– Вон!..

Когда министр финансов вышел, шах резко повернулся к серхенгу Сефаи.

– И ты стал на путь предательства? Неужели тебя свело с ума твое высокое положение?

Серхенг молчал. Он знал, что на его голову посыплются все возможные оскорбления, и готов был проявить полную покорность. Впрочем, он давно привык к этому.

– Чего молчишь, как скала? Говори! Послушаем! В Ардебиле крестьяне взбунтовались, а ты что предпринял? В городе открыто призывают население к восстанию, распространяют листовки, а ты что сделал? Думаешь, я о себе беспокоюсь? Ошибаешься! На худой конец поселюсь в какой-нибудь европейской столице и буду жить себе припеваючи. Я о вас пекусь, господа министры, серхенги, везиры! Ведь без меня здесь камня на камне не оставят!..

Воспользовавшись наступившей паузой, серхенг Сефаи прибегнул к испытанному средству - лести.