Чтение онлайн

— Что это такое?

— Это пояс, эфенди. В нем взрывчатка и металлические шарики. Что-то вроде мины, но она носится на человеческом теле.

Хекматьяр поежился. Он вспомнил, как у Масуда отловили смертника с миной в обуви. Но до этого — он никогда не прикладывал подобное к самому себе.

— Как он приводится в действие?

— Петлей, эфенди. Веревка с петлей — дернул, и…

Талибан! Больше некому! Фанатики, собравшиеся тут со всего Востока, подонки и уголовники. Правильно — он сделал свое дело, он им больше не нужен. Он воевал с шурави — а они хотят пожать плоды победы. И американцы — наверняка они с Талибаном, это их детище.

А если это не Талибан? Что если это бандиты из ХАД? Они пару раз уже использовали смертников, против того же Масуда.

Да нет, быть не может. Шурави никогда не позволят использовать для такого дела бачу. Такого просто быть не может.

Хекматьяр вспомнил непроницаемые, черные глаза муллы Асадуллы, с которым он разговаривал в Хаккании. Что-то он заподозрил еще тогда… ничего, они еще поплатятся. Проклятые лицемерные негодяи, они думают, что со своими проклятыми молитвами смогут победить воинов, закаленных пламенем Джихада. Да быть такого не может!

— Ты хорошо сделал, что показал мне это, Алим — сказал Хекматьяр — я прикажу наградить тебя из казны партии. Но будет нужно, чтобы ты сделал еще кое-что.

— Приказывайте, эфенди.

— Собери людей, сколько сможешь. Это должны быть люди с той стороны, желательно армейские офицеры или сотрудники ХАД… бывшие коммунисты, неважно. Главное, чтобы они были верными мне и не верили в Аллаха, понял? Наступают тяжелые времена и такие люди нам понадобятся, поэтому собери, сколько сможешь. Посули им жалование вдвое больше, чем оно у них сейчас, и скажи — что им не придется ходить на ту сторону. Потом скажешь — сколько человек ты собрал, и я дам вам оружие. И снова награжу тебя.

— Слушаюсь, эфенди.

Хекматьяр повернулся, чтобы идти к зданию, в котором была большая, мощная радиостанция, чтобы связываться с абонентами по всему Пакистану — и в этот момент смерть настигла его. Смерть пришла к нему в виде пули пятидесятого калибра, которая ударила его между лопаток и вырвала позвоночник. Лидер Исламской Партии Афганистана умер прежде, чем его тело упало на землю.

Алим — моментально упал на землю, покатился по ней — как учили передвигаться под огнем шурави.

— Ур! — крикнул он, но этого уже и не требовалось. С одного из постов открыл огонь ДШК, через секунду к н6ему присоединился еще один. Все новые и новые моджахеды выскакивали из строений, с криками бежали и стреляли в сторону гор. Одна из очередей — ударила по Алиму, моментально убив его — один из его врагов решил, что в этой суматохе — самое время свести счеты.

Пули ложились намного ниже, капитан Мирза полз назад, прижимая к себе сделавшую свое дело винтовку. Это были его горы, в них жил его народ — и он обязательно найдет укрытие среди своих, а потом переправится через границу. Если же нет… тогда он спокойно примет смерть, потому что он сделал то, что должен и рассчитался по всем долгам своей семьи. И значит — ему не будет стыдно смотреть в глаза отца, когда он вновь его увидит…

В любой цепи есть самое слабое звено, и удар по нему разрушает всю цепь. Надо только найти. И иметь волю — ударить.

Бежевый Жигуленок — шестерка остановился около одного из построенных в последнюю пятилетку домов — длинная, неприметная коробка, не обустроенный двор, какие-то машины, пьяная компания у одного из подъездов, бухающий из колонок тяжелый рок. Из колонок, надо заметить, советского магнитофона, а не какого другого. И рок был тоже — советский, а не негритянские народные напевы.

Ценить надо!

В машине было трое. Совсем молодой пацан — за рулем, но обольщаться насчет его молодости не стоило — семнадцать задержаний, три — ООР [67] , по молодости — пока только одно ранение. Ранение анекдотичное — задерживали алкаша и семейного дебошира, он вылез на сотрудников с молотком, молоток отняли и пару раз врезали по почкам, чтобы не трепыхался. И тут супруга, которая и вызвала милицию, поняв, что родного кормильца уводят — схватилась за нож… такая же синячка. Пацана — увернуться не усел — пришлось везти в ближайшую больничку, руку зашивать бабу бить было стремно… в итоге за жену расплатился тот же самый алкоголик, теперь разматывающий трояк на стройках народного хозяйства. Руку зашили, вечером зам нач. по розыску поставил на стол бутылку, изъятую у какого то таксиста… покрестили, в общем, молодого. С первым боевым ранением.

Рядом с ним сидел человек постарше, лет сорока, худой, даже тощий — но на вид крепкий как стальная проволока, да не простая, а сделанная из спецстали с легирующими добавками. Это и был тот самый зам нач… хомут [68] , жертва системы, честный и злой ментяра, на которого в прошлом месяце возбудили уголовное дело. За укрытые, конечно, за укрытые — а за что же еще. Когда требуют раскрываемость девяносто процентов, а долдон — начальник РОВД берет на себя социалистическое обязательство сделать сто два процента — это как? А вот так — за счет раскрытий прошлых лет. Как хочешь, так и работай. Безумный молох перемалывал не только тех, кого ему скармливали как ритуальную жертву, когда приезжала проверка и требовала крови — он перемалывал милицию в целом. Потому что милиционер липующий [69] , отказывающий под незаконными предлогами в принятии заявления, переписывающий книгу учета заявлений разными ручками перед проверкой — это уже не милиционер. Милиционер, нарушивший закон в этом потом нарушит его и второй раз, и третий и уже не только в этом. Затурканный, не слышавший ни слова благодарности, находящийся под постоянным прицелом "брошенных на усиление" сотрудников КГБ, под прицелом инспекции по личному составу, десять литров бензина на машину в сутки и один фотоаппарат на все РОВД, часто бесквартирный… ну и что вы от него хотите? Девяноста процентов раскрываемости? А еще ничего не хотите?

А этот зам нач — проблема была в том, что он честным был. Начальству неугоден, потому что правду-матку в глаза рубит, хамит, можно сказать — потому что последние пять-десять лет в министерстве сказать правду — это было что-то вроде одной из форм изощренного хамства. Вдобавок еще делал то, что делали все честные менты — пытался помочь потерпевшим, официально не принимая заявлений. На этом — и попался. Просто кагэбешнику, пришедшему на усиление и попавшему в инспекцию по личному составу надо было делать план… он его и делал.

Третьим — на заднем сидении сидел дядёк лет пятидесяти… на самом деле они были ровесниками с замначем, но тюрьма здоровья не добавляет. Кожа на лице имела едва уловимый сероватый оттенок, какой приобретают все отсидевшие, одет он был не так как менты — скорее в гражданское. Но это — скорее подтверждало его класс как оперативника — иного мента как не одень, а все равно мент — а этот нет. По виду — кряжистый, хмурый работяга, мастер с какого-нибудь завода. Тринадцатая зарплата, цех, держащийся на нем на одном и все такое.

Пока сидели — надо было обождать, объект только что вошел в здание, брать с ходу было глупо, пусть потрахается человек, потом долго не придется. Заодно — и морально-бытовое разложение приписать можно будет. Трое ментов, двое старых и молодой — сидели в машине, смотрели на громаду дома, на горящие окна — собственная квартира была только у одного из них. Разговаривали…

— И все-таки… Михалыч… поверить не могу, что тебя освободили — сказал замнач, доставая из кармана пачку болгарского Опала [70] — будешь?