Чтение онлайн

— Это конспиративная квартира!

Замнач покачал головой

— Смотри, Виталий Михалыч. Учишь, учишь, долдонов — а все без толку. Ты же, дуботол только что конспиративную квартиру расконспирировал.

— Так он ее и так уже расконспирировал. Твой что ли?

— Мой… Вышел замуж удачно.

— Женился — сказал молодой опер Боря, не сводивший глаз с Нины

— Э, нет, дорогой. Молод ты еще, чтобы понимать. На дамочках с такими родственными связями, на которой имеет честь быть замужем капитан Тимашук…

— Майор — машинально поправил Тимашук

— Поздравляю. Так вот — на таких дамочках не женятся, за них замуж выходят. Верней — не за них, а за родственников их. Деньги то, поди, папе нес.

Тимашук промолчал

— Не хочешь по хорошему. Дело твое. Тетя Клава, вы, кажется в народном контроле [77] состоите?

— Так точно! — старушка, бодрая еще, несмотря на годы, помнила еще времена Усатого и смотрела на майора примерно так, как люди смотрят на крыс и тараканов.

— Вот давайте и напишем… акт.

— Так… надо же трех человек.

— Сейчас вы напишете. Если надо — мы подтвердим. Потом подпишутся, если вы скажете?

— Подпишутся… — тетя Клава теперь посмотрела на Нину и едва не плюнула — у-у-у… шалава, глаза бы выдавила, чтобы не видеть паскудство.

Нина из вредности показала старухе язык. Она пока не понимала, чем ей это все грозит, но полагала что с правовой точки зрения — ничем, ведь законом трахаться не запрещено, пусть этот ублюдок — и майор милиции. Кроме того, она ощущала какую-то странную злую гордость, будто кто-то отомстил за нее, за то, что ее использовали как общественную плевательницу — вот прямо здесь и сейчас отомстил…

А оперок то интересный… вон как глаза бегают. Молодой…

Тетя Клава присела на краешек дивана, по-прежнему не заправленного, ей дали папку, бумагу и ручку она на память принялась писать акт проверки народного контроля, как это она делала не один десяток лет. Милиционеры смотрели на нее — Тимашук с ужасом, остальные равнодушно. Тимашук смотрел на это так потому, что сейчас его бывший начальник нарушал один из ключевых принципов работы министерства, за нарушение которого карали вне зависимости от погон. Что бы не происходило — во всем надо разбираться между собой, и никто не имеет право выносить сор из избы. Народный контроль не подчиняется МВД, он подчиняется Партии, и если Валерий Павлович привел сюда представителя Народного контроля — значит все решено на таком верху, что страшно даже думать. И расстреляют — его, потому что ни один из начальников не станет гасить скандал, когда дело ушло наверх по линии партии. Да и вообще не будет гасить скандал — проще отдать стрелочников и потребовать сурового наказания. А тут у него — сто тысяч, на расстрел — запросто, взятка в особо крупном.

— Готово, товарищ подполковник.

— Вот и хорошо… Боря, бери задержанную, вези пока к нам. Скажи, чтобы мне машину сюда прислали, только помогайку [78] и без шума. И тетю Клаву потом завези, хорошо? Тетя Клава, вы уж извините…

— Да я… мразь эту… Да я… — старушка не играла, она и в самом деле ненавидела. Классовая ненависть, такое в последнее время и не встретишь…

— Все нормально. Не волнуйтесь, вам нельзя… Вот так. Боря, помоги. И смотри, чтобы задержанная от тебя не сбежала.

— От такого — не сбегу — Нина пошевелила плечами, чтобы продемонстрировать… ну, понятно, что женщин, таким образом, демонстрируют.

Красный как рак Боря проклял всю милицейскую работу… Если бы не эта старуха, которая вообще то не была представителем народного контроля, а была добровольной помощницей милиции, торчала у окна, да чуть что звонила, в дежурной части умучались выезжать… Когда Валерий Палыч к ней заехал и сказал, что милиции нужна ее помощь в деле Может… сначала бабу Клаву завезти, потом… нет, вредная старуха, того и гляди и на него акт напишет. А может… все-таки рискнуть. Кто не рискует — тот не только шаманского не пьет, тому и самогонки изъятой не достанется…

— Вот и хорошо. Нашли, значит, консенсус — блеснул Павел Валерьевич одним из выражений, пошедших в народ от почившего в бозе "виноградного" [79] генсека — давай, давай, Боря. Не стой как столб. И помогайку мне не забудь.

Когда за Борей с двумя женщинами закрылась дверь — Павел Валерьевич вернулся в комнату, в упор взглянул на своего деморализованного бывшего подчиненного.

— Что понял? — спросил он

— А что… — огрызнулся Тимашук — только и дела, что стреляться.

— Тоже дело — замнач достал пистолет Макарова, выщелкнул обойму, бросил его на диван, он упал тяжко, увесисто, неотвратимо — давай!

— Э, Павел, ты чего? — резко сказал Терещенко — охренел в атаке?

— Нормально. Как — никак — со мной человек работал. Такое право у всех есть, хочешь — потом на меня свали. Не досмотрел.

Тимашук взял пистолет — осторожно, как голову ядовитой змеи. Тяжелый… никогда он не думал, что пистолет такой тяжелый. Восемьсот восемьдесят граммов. Нажать — просто нажать, это же так просто, приставить к голове — и нажать. И ничего не будет. Вообще — ничего.

Двое волков угрозыска внимательно наблюдали за ним.

Ничего не будет. Вообще — ни жить, ни дышать, ни… просто не будет его. Мир будет, эти ублюдки будут, которым он подносит — а его не будет.

Хрен вам! Если садиться — так всем вместе! И отвечать — всем вместе!

Пистолет со стуком упал на изгвазданный ковер.

— Понятно все с тобой — поверх денег легли листы бумаги, затем ручка — тогда пиши.

— Чего писать то? — спросил Тимашук

— Анекдот знаешь? Приходит Чапаев в штаб, смотрит — Петька сидит и чего-то пишет усердно. Чапай к нему — Петька, ты чего пишешь? Да так… Василий Иванович, оперу вот пишу. Оперу? Опера дело хорошее. Нужное! А про меня напишешь? Напишу, Василь Иваныч, напишу. А про Анку? И про Анку напишу. А про Фурманова. И про Фурманова, Василь Иваныч напишу. Опер про всех велел писать. Пиши — генеральному прокурору Союза ССР, товарищу Рекункову Александру Михайловичу. У нас секретная директива: кто признался, сотрудничает со следствием, помог вывести на чистую воду других — в суде учтется, наказание будет минимальное по статье. Может, и химией как-то отделаешься. Написал? Дальше пиши — чистосердечное признание…

Что такое — длинное, зеленое и колбасой пахнет? Это — электричка из Москвы.

Не смешно, кстати. Плакать хочется.

Продукты пропали как-то незаметно — вот они есть и вот — их нет. Дефицит… это слово родилось то в начале восьмидесятых, означало отсутствие чего-то на полках. При этом — люди как-то умудрялись питаться, что-то покупать, по статистике питались намного лучше, чем жители некоторых европейских стран. Конечно, очень значительная часть продуктов продавалась из-под полы, с подсобок, еще часть — распределялась в виде специальных заказов (то есть закупалась организацией оптом, а потом формировались заказы для сотрудников, кстати, очень разумная практика), часть питания люди получали опять таки на производстве. На каждом предприятии, в каждом учреждении существовала столовая, кроме того, существовали подшефные хозяйства, продукция которых, минуя магазинную витрину, попадала на стол к работникам завода-шефа. Нельзя были упускать из виду и личное подсобное хозяйство — хотя у горожан его почти не было, были дачи — в деревнях люди были более трудолюбивыми, не пили, держали корову, пару свиней, иногда барашков или коз, засаживали пару десятков соток картошкой, имели свой огород с плодовыми деревьями, кто и пасеку. То есть — отсутствие продовольственных товаров в магазине отнюдь не означало отсутствие их на столах, с голоду никто не умирал, в отличие от стран капиталистического мира очень значительная доля продовольствия распределялась, минуя магазинную витрину. Но даже с учетом всего этого — той доли продовольствия, которая попадала на магазинные полки, вполне должно было хватать, чтобы полки не были пустыми. А они были пустыми — все чаще и чаще. И если Горбачев обращал на это внимание "постольку — поскольку", ему вообще не нравилось решать болезненные и неприятные вопросы — то новая власть вынуждена была браться за дело всерьез. Концы с концами не сходились настолько серьезно, что объяснить это простым воровством было невозможно.

Если на западе студент подрабатывает в МакДональдсе — то в Советском Союзе студенту, желающему быстро сшибить деньгу — дорога одна, на товарную станцию, на базу с железнодорожными путями. Вагоны разгружаются в основном ночью, за вагон платят как минимум синенькую — то есть двадцать пять рублей. Ночью поработал, полстипендии за один день заработал — а днем, на лекции можно и поспать. Так и учились.

Вот ночью к базе одного из московских торгов, занимающего снабжением столицы нашей Родины мясом маневровый тепловоз с надписью "комсомольская инициатива, обслуживается одним машинистом" подогнал по ветке семь вагонов — рефрижераторов. База была не слишком то приглядной — на дворе грязь, ворота давно не красили, АБК [80] одноэтажный и старенький. Большие холодильники из красного кирпича, с одной стороны к воротам подъезжают вагоны, оттуда идет разгрузка в холодильники — а с другой стороны подъезжают рефрижераторные машины на погрузку. Получается, что самое старое мясо грузится в машины самым первым — и это правильно.