Чтение онлайн

Переворот начинался здесь.

Рано утром, где-то между шестью и семью часами по местному времени к аэропорту Кабула, где базировался триста тридцать пятый полк — к КПП подъехали несколько бронетранспортеров и два крытых автомобиля Урал. На них были афганские номерные знаки, машины выглядели совсем новыми — они и были новыми, безвозмездная помощь по случаю предполагаемого вывода Советских войск из Демократической республики Афганистан.

Головной бронетранспортер остановился у КП, за ним, вплотную встал Урал. С пассажирского места Урала вылез полноватый, усатый, в полевой армейской форме старший майор [76] афганской армии, пошел к КП. Навстречу ему вышел зевающий, утративший всякое чувство бдительности, как говорят в армии — припухший солдат, поправляя ремень автомата. На афганца, пусть и подполковника он смотрел с чувством презрения — "зеленые" у советских солдат особым авторитетом не пользовались.

— Добрый день — начал старший майор, ничуть не смущаясь тем, что по идее разговор должен начинать младший по званию — у нас переброска на Гардез. Двадцать шестой парашютно-десантный полк.

— Документы — с большим усилием подавив зевок, сказал дежурный

Старший майор протянул ему документы, "страж врат" тупо посмотрел на них. Увы — в Советской армии были и такие вот, "припухшие от борзоты" военнослужащие.

— Ждите…

Младшему сержанту, который вышел проверять документы — хотелось спать. Еще он был зол как черт. Он был из старослужащих, "лег на сохранение" [77] — немного еще оставалось. Сержант был известным залетчиком, не раз позорил батальон аэродромного охранения, на ранний дембель рассчитывать ему не приходилось — вдобавок, командование решило напоследок сделать ему подлянку, отправив "на ворота" в чисто дедовской команде — новый комбат, с. а, вредный был, вел борьбу с неуставными отношениями и весьма жесткую. Вот он так и оказался — на воротах, когда всем "гражданам" положено в постельке дрыхнуть.

Младший сержант зашел в караулку — там был нештатный обогреватель — "козел", ночи потому что были холодные, ветерок подувал. Накрывшись бушлатами на самодельных топчанах дрыхли еще трое сослуживцев.

Выбрав себе жертву — фазана [78] , не дедов же будить — дед потыкал его колено.

— Вставай, Фриц, э…

Фриц — вчера они дерябнули чарса — издавал сопливым, простуженным носом затейливые рулады и не просыпался. Он был с Краснодара, холод не любил и часто простужался.

Разозлившись, дед пихнул его коленом посильнее.

— Э, фазан, припух совсем?

Фриц наконец проснулся, лупая непонимающими глазами.

— Ты чо, Серый — осипшим голосом сказал он — обурел? Дерябнуть есть чо?

— Ша батя припрется, тебе дерябнет по хребту! Там чурки стоят, целая колонна. В Гардез вроде как хотят.

— И чо?

— Глянь, ты же в документах шаришь… Все пучком тут?

Фриц спустил ноги с топчана, закалялся, поднес бумаги к глазам.

— Ну чо?

— А хрен его знает… — ответил Фриц — запускай этих обезьян сраных, пока шум не подняли…

Напрасно специалисты ХАД полдня бились над тем, чтобы точно воспроизвести печать части — двадцать пятого парашютно-десантного. Часть с точки зрения возможности ее задействования в мятеже считалась никакой, там Танай насовал немало своих родственников, почти весь офицерский корпус закончил Рязанской воздушно-десантное и рассказам про предательство шурави ни могли и не поверить. Поэтому — их просто предполагалось блокировать силами седьмой дивизии, заблаговременно переброшенной к Кабулу. Увы — но все эти ухищрения пропали даром — какая там к чертям печать части…

Дед выругался — но делать было нечего. Сам он, несмотря на то, что проходил службу в ДРА почти два года — знал только "Чи бача, чарс аст?", "Шурави-контрол", "Бакшиш" да "Чан пайса" [79] .

Скорчив серьезную морду, он вышел к афганцам.

— Ща проезжайте короче до ангаров, да?

— Да, да… — закивал старший майор — Рахмат, шурави сорбоз

— Ща, шлагбаум подниму… — дедушка пошел к шлагбауму, ругаясь про себя. Сорбоз… нашел сорбоза, урод. Это они сорбозы… чурки долбанные, мать их.

Подняли шлагбаум, машины проехали на территорию части. Следовавший последним бронетранспортер остановился у здания КП, из него выскочили несколько афганских солдат, относящихся к пятьсот семнадцатому парашютно-десантному полку — там у заговорщиков были хорошие позиции, многие солдаты и офицеры этого полка принимали участие в заговоре. Через две минуты из здания КП вынесли четверых связанных советских военнослужащих и бросили в БТР, сам БТР, изрыгнув клуб вонючего дыма, развернулся и стал кормой к аэродрому и носом к городу. Раструб пулеметного ствола уставился на город…

Остальные же бронетранспортеры и автомобили проехали далее и споро взяли под контроль летное поле и штабные помещения. При взятии аэропорта удалось обойтись без жертв — пока…

В здании, известном своими двумя голубыми куполами, похожими чем-то на купола мечети и превосходным садом — когда-то здесь был роскошный дворец — был кабинет. В кабинете были стол, карты, стулья, флаг и портрет действующего генерального секретаря ЦК НДПА — его можно было бы снять, хозяин кабинета ненавидел этого человека — но он решил все же оставить его. Пока. Как и в любой коммунистической стране, в Демократической республике Афганистан большое внимание придавали внешним символам — поэтому убрать портрет действующего главы государства было бы вызовом и явным неповиновением. А пока — для этого было не время и не место.

За большим кабинетом был небольшой — в него проделали дверь, как обычно делают в советских кабинетах больших начальников. В этом кабинете был стол, пара стульев, холодильник и кровать. На кровати, скорее даже на топчане не раздеваясь — спал усатый, небритый человек в полевой форме. Рука его была под подушкой, в руке был зажат пистолет. Этот человек занимающий пост министра обороны ДРА с недавнего времени не только почти не спал дома, но и не спал без пистолета. Ткая у него была жизнь.

Шах Наваз Танай был храбрым человеком. Он не был очень уж предан революции — но так получилось, что он был на ее стороне. И воевал — он воевал так, как не воевали, наверное, даже шурави-сорбозы. Он воевал от души, нагло и храбро — именно нагло, потому что то, что он делал, было наглостью, может, поэтому Аллах не решался забрать его к себе. Нагло… а как иначе назвать усмирение восставшей дивизии, когда Шах Наваз, тогда еще майор — ворвался в городок с единственным танком и всего лишь с одной ротой солдат — и усмирил!

Шах Наваз Танай был гордым человеком. Он был аминистом и халькистом и не отказался от этого даже тогда, когда выпущенные из аминовских тюрем и приехавшие из СССР парчамисты громили Хальк, громили только-только начавшие работать органы власти. Не сломался, не согнулся, не покаялся — тронуть не посмели. Уж очень одиозная фигура, популярнее иного генерала, если тронуть — шум и в армии поднимется, да и советские, шурави спросят — если убираете Таная, кто будет воевать за него. И как? А вот это вот — был вопрос, на который не было простого ответа.

Наконец, Шах Наваз Танай был за русских. За шурави. Не потому, что он имел некоторую слабость к горячительному, а у русских всегда было. Не потому, что он всегда был в гуще событий, на самых опасных участках, а совместное переживание опасности сближает. Это было частично — понимание того, что если придут душманы, то они разрушат все что создали, частично понимание того, что шурави нужен сильный лидер во главе Афганистана Наджибулла, двуличный и ненадежный перестал устраивать шурави. Частично — желание перехватить инициативу в пуштунском, самом сложном вопросе — Танай, пуштун по национальности и храбрый воин, по сути, имел возможность перехватить инициативу, победить в самой главной войне — войне смыслов и идей, стать своим для большинства пуштунов. Именно это обсуждалось на озере Иссык-Куль и потом, дальше. Танай поразился тому, настолько глубоко понимают ситуацию в Афганистане некоторые из шурави, особенно тот генерал с больными, желтыми от желтухи глазами… верно, он сильно страдает от приступов желтухи, но все равно — работает. Танай встал на их сторону только потому что понял: у них — есть шанс победить, а победу — они готовы отдать ему.