Чтение онлайн

В общем плане моя деятельность в отношениях с Латвией дала мне возможность приобрести опыт осуществления международных связей в необычных условиях, в сочетании внутренних и международных факторов.

Параллельно с Латвией я был вовлечен в активное сотрудничество с Литвой. Собственно, оно началось даже раньше, чем создавались Комиссии с Ригой. Это было следствием того, что еще в 2006 году была создана совместная российско-литовская Комиссия историков. Инициатором с литовской стороны был А. Никжентайтис, тогда директор Института истории Литвы.

Мне он сразу показался человеком, заинтересованным в развитии сотрудничества с Россией. Он неоднократно приезжал в Москву, мы встречались в Вильнюсе. На наших встречах Никжентайтис искал компромиссные формулировки: я никогда не слышал от него слов о советской оккупации.

Помню, мы проводили в Вильнюсе конференцию о перестройке. Из Москвы приехали ученые и некоторые «ветераны перестройки». Никжентайтис вел заседание корректно и, что меня приятно поразило, подчеркивал, что именно перестройка в СССР подготовила обретение независимости Литвы.

С Институтом истории Литвы мы подготовили и издали два дома документов СССР и Литвы в годы мировой войны. Но наши отношения с историками Литвы также зависели от официальной позиции литовских властей, которые в последние годы демонстрировали постоянную враждебность по отношению к России.

В этот же период я активно сотрудничал с историками Эстонии. У нас нет с ними специальной Комиссии, как с Литвой и Латвией. Но у нас есть в Эстонии надежный партнер. Это бывший директор Института истории, а ныне профессор Таллинского университета Магнус Ильмярв. Он выпустил книгу о событиях в Прибалтике в 1939–1940 годах. Основываясь на множестве документов, в том числе и архивных (включая российские архивы), Ильмярв написал оригинальную и серьезную работу, в которой дал анализ драматических событий тех лет. Он часто посещал Россию и во многом способствовал проведению двухсторонних российско-эстонских коллоквиумов.

Обращаясь к нашим контактам со странами Балтии, я должен отметить, что столкнулся с новой ситуацией. Мои коллеги, особенно в Латвии, не хотели слышать никаких аргументов, они признавали правомерность только своих точек зрения; не считались с тем, что в истории были и другие свидетельства, чем те, которые они признавали.

Подобного я не встречал даже в худшие времена холодной войны. Самое печальное состоит в том, что наши коллеги из Риги переносили свое чувство неприятия советской политики и на нынешнюю Россию и, в частности, на российских историков, как бы давая понять, что и мы виноваты и ответственны за прошлые исторические события.

Разумеется, в таких условиях сложно вести диалог, приводить факты, аргументы и излагать свою позицию.

Но несмотря на эти обстоятельства, я думаю, что в данном направлении мы делаем весьма полезное для России дело.

Связи с польскими историками привлекали мое внимание особенно в последнее время. В целом мои связи с поляками проходили и в более ранние времена. Я уже упоминал о контактах с А. Гейштором в 1970–1980-е годы. Я посещал Польшу – Институт истории Польской Академии наук, с которым мы имели связи по изучению проблем европейского Средневековья.

Отдельные связи я имел с проф. Чеславом Мадайчиком из того же Варшавского института. Он был одним из крупнейших польских специалистов по истории ХХ столетия и особенно по истории Второй мировой войны.

Я столкнулся с Мадайчиком в связи с обсуждением истории событий в Катыни. Как известно, в течение длительного времени мы не признавали своей ответственности за катынское преступление (расстрел 20 000 поляков весной 1940 года). По поводу судьбы этих поляков дискуссии шли еще во время войны. После обнаружения тел расстрелянных поляков советская специальная комиссия выпустила заявление, в котором вина за это преступление была возложена на немцев. И только во второй половине 1980-х годов несколько советских исследователей обнаружили документы, свидетельствующие об ответственности НКВД за это преступление. Так возникло катынское дело. Я был вовлечен в обсуждение этой проблемы, поскольку одним из исследователей была сотрудница нашего института Н.С. Лебедева. Затем была сформирована совместная российско-польская научная группа, которая опубликовала три тома документов по катынскому делу. И представители нашего института участвовали в ее работе. Я как директор Института был на презентации этих томов в польском посольстве, на которой посол Польши заявил, что теперь вопрос о Катыни в политической плоскости закрыт и передается в распоряжение историков.

К сожалению, отдельные нынешние польские деятели пытаются снова вернуться к теме Катыни с нападками на Россию.

Но, говоря об этом, я вспоминаю, как проходило обнародование в России обстоятельств катынского дела. Мне позвонили из инстанций, сказали, что предстоит публичное сообщение об ответственности НКВД, и посоветовали обсудить с первым замом председателя Гостелерадио П.Н. Решетовым организацию беседы по телевидению с кем-то из поляков. Я позвонил Решетову и сообщил об этом телефонном разговоре. Решетов отреагировал мгновенно и очень эмоционально: «Как, – сказал он, – и это мы берем на себя?» Но после этого мы договорились провести телевизионную беседу с рекомендованным мною проф. Мадайчиком.

И такая беседа состоялась. Я помню, как в одну из годовщин Катыни на нашем телевидении был проведен круглый стол с участием нескольких российских ученых и архивистов, а также выдающегося польского режиссера, автора фильма о Катыни – Анджея Вайды.

Эта беседа произвела на меня сильное впечатление. Позднее многие средства информации в России и в Польше отмечали высокий уровень гражданственности встречи и подчеркивали значение всего этого процесса для укрепления российско-польских отношений.

Следующим позитивным проявлением наших связей стало соглашение Института всеобщей истории с Польским институтом Центральной и Восточной Европы в Люблине.

Польские коллеги проявили интерес к опубликованному трехтомному совместному российско-германскому учебному пособию по истории. Мы начали переговоры и решили осуществить то же самое между Россией и Польшей. Мы работали довольно интенсивно и напряженно. Мы понимали, как много «горючего» материала накоплено в истории взаимоотношений России и Польши с XVII по XX век.

Особенность проекта состояла в том, что поляки настаивали, чтобы все главы были совместными. Мы начали с XVII века, затем был ХIХ век. И наконец, мы перешли к ХХ веку, который, конечно, был особенно сложным. И именно по истории ХХ века мы договорились сделать исключение и представить две параллельные главы о событиях 1939 года. В итоге нам удалось преодолеть все сложности и завершить проект. На русском языке изданы все три тома (презентация состоялась 15 ноября 2019 года). В Польше тоже издали и представили все три тома.

Но ситуация в конце 2019 и в начале 2020 года резко обострилась. Российско-польские отношения перешли фактически в фазу острой конфронтации. Польские власти наращивают обвинения в наш адрес за развязывание Второй мировой войны. Они не захотели даже признать заявление руководителя германского МИДа о том, что только Германия несет ответственность за начало и за весь ход Второй мировой войны.

Польские власти и многие историки не хотят признать никаких ошибок и никакой ответственности Польши за события 1939 года. Но мы с удовлетворением и весьма позитивно оцениваем издание упомянутого трехтомника, хотя далеко не все с этим согласны (и в Польше, и в России).