Чтение онлайн

Это отнюдь не специфическая черта утонченной современной науки. Если я читаю статью о собаках, я могу сказать, что ее область дискурса составляют понятия, применимые к собакам, и что ее область объектов состоит из собак, но в двух смыслах: в одном статья говорит о собаках только в общем, и потому то, что в ней говорится, относится только к «абстрактной собаке» (или некоторой модели, или понятию, гештальту, ноэме собаки и т. д.). Но во втором смысле она предполагается относящейся к конкретным собакам, в той мере, в какой эти индивидуальные нечто экземплифицируют черты, выраженные в абстрактном понятии. Короче, статья говорит о фактических конкретных собаках через посредство абстрактного понятия собаки, так что мы можем на законном основании сказать, что объектом статьи (или ее предметом, тем, о чем в ней говорится) являются в одном смысле свойства, составляющие абстрактное понятие собаки, а в другом смысле, и в то же самое время, сами собаки.

Мы видели, что область абстрактных объектов некоторой науки открыта (поскольку в ходе исследования в нее могут быть включены новые объекты); но гораздо более открыта область референциальных объектов, поскольку включение в эту область определяется в зависимости от результатов проверочных процедур, относящихся к отдельным индивидам, так что кажется ясным, что эта область потенциально бесконечно и постоянно расширяется. Однако – что может показаться удивительным, но на самом деле подтверждает бесплодность экстенциалистской точки зрения, – нам нет никакой нужды знать состав этой области референтов, чтобы проводить научное исследование.

Чтобы понять, почему это так, введем различие, полезное в философских дискуссиях, которым мы будем пользоваться и позднее в этой работе. Речь идет о разнице между целым и совокупностью индивидов. Когда мы говорим о целом, мы не говорим собственно о содержании, но скорее о горизонте, в который должны быть включены все возможные содержания некоторой линии рассуждения, дискурса или исследования. В этом смысле, когда мы говорим, например, о физике в целом, мы имеем в виду не совокупность физических объектов или референтов физики, а горизонт, в который включен всякий возможный физический объект или референт. В этом смысле, в то время как было бы невозможно задать или даже предположить перечислимость совокупности таких индивидуальных референтов, отнюдь не невозможно определить физику в целом (на данной стадии ее развития). Для этого нам нужно только сделать явными предикаты, составляющие область дискурса физики. Корректно будет сказать, что эти предикаты определяют физику в целом, просто потому, что ничто не может мыслиться принадлежащим физике как один из ее объектов, если это не описывается какими-то из ее предикатов; и все, описываемое посредством этих предикатов, должно включаться в число объектов физики [162] .

Напротив, с совокупностью вещей, принадлежащих в качестве референтов какому-либо дискурсу, трудно управляться, за исключением тривиальных случаев конечных совокупностей, малоинтересных для большинства наук. Мы можем поэтому сказать, что, хотя было бы претенциозным и даже смешным заявлять, что физика есть наука, стремящаяся познать всю совокупность физических объектов, имеет смысл говорить, что физика старается определить и исследовать всю область, которую они составляют.

В то время как важность этого различения на данном этапе может казаться неочевидной, упомянем только один проясняемый им вопрос. Одна из самых модных тем современной критики науки связана с категорией тотальности. Другими словами, науку объявляют неадекватной и даже обманчивой формой познания, поскольку она игнорирует «тотальность». К сожалению, эту категорию часто понимают неправильно, трактуя ее иногда как то, что мы назвали целым, а иногда как также упоминавшуюся совокупность всех вещей. В результате возникает ряд недоразумений, в том числе особенно серьезных. Например, одним из главных прорывов современной науки было, как мы уже видели, отграничение проблемы знания и понимания некоторых конкретных черт реальности от задачи определения их взаимоотношений с совокупностью всех вещей. Как ни странно, некоторые современные ученые, кажется, предлагают вернуться к этому донаучному способу понимания реальности, не сознавая, что большая доля научного прогресса была достигнута благодаря переходу от исследования совокупностей (totalities) к исследованию целостностей (wholes).

Множественное число употреблено здесь преднамеренно, поскольку оно указывает (как и аналогичное употребление таких выражений как горизонт, концептуальное пространство, тематическое поле и область дискурса), что, несмотря на некоторый привкус парадоксальности, целые всегда частичны. Благодаря этой частичности они могут дополнять друг друга, быть совместимыми и даже, так сказать, быть взаимно вложимыми. Например, физика в целом, например, может мыслиться как состоящая из объединения отдельных подобластей или целых, которые вне этого отделены друг от друга, таких как механика в целом, электродинамика в целом, атомная физика в целом и т. д. Заметим, что, поскольку целое есть комплекс конститутивных условий, а не коллекция единиц (of entities), одна и та же единица, или «вещь», может принадлежать разным целым в соответствии с возможностью описания ее предикатами, определяющими структуру того или другого конкретного целого.

В итоге, «вещи» рассматриваются и описываются в разных науках посредством разных объектификаций, выражающих точки зрения, или «целые», отдельных наук. Это происходит благодаря применению операциональных критериев объектификации к «вещам». Но это – не логически примитивный факт, поскольку эти критерии формируются только внутри некоторого конкретного гештальта, в котором несколько понятий организованы в единство. Иногда это гештальт низкого уровня, почти целиком составленный из эмпирических и сенсорных черт; но почти во всех науках гораздо более сложные гештальты вводятся посредством интеллектуального синтеза. В случае этих более сложных конструкций некоторые из черт, входящих в гештальт, должны иметь операциональные условия проверки. И только если эти условия удовлетворяются, некоторая общая точка зрения на вещи – концептуальное пространство – может быть возведена на уровень области дискурса конкретной науки, что делает возможным для «вещей» входить в область объектов этой науки и действительно исследоваться ею.

Мы надеемся, что на данный момент мы в достаточной степени прояснили понятие научного объекта, каким мы его видим. И все-таки может остаться некоторая неудовлетворенность в связи с понятием «вещи». Хотя оно не играет позитивной роли в нашем дискурсе, оно тем не менее составляет некоторого рода предпосылку для самого понятия «объект», так что заслуживает дальнейшего рассмотрения.

В ходе нашего изложения мы часто использовали такие выражения как «значение», «референция», «денотация», «интенсионал», «экстенсионал» и т. д. Все эти (и связанные с ними) термины отнюдь не имеют однозначного стандартного значения в философской литературе, и потому мы должны пояснить, как мы используем их в нашей работе. Более того, мы выдвинули здесь несколько тезисов, предполагающих или подразумевающих определенные способы понимания отношений между языком, мышлением и реальностью, которые в отдельных пунктах расходятся с широко распространенными представлениями о них (ср., напр., наш тезис о том, что для трактовки научных теорий с лингвистической точки зрения больше подходит не «экстенсиональная», а «интенсиональная» семантика). Не вдаваясь в подробности (особенно касательно критической оценки наиболее спорных моментов), мы просто попытаемся прояснить общие черты семантических рамок дискурса этой книги и в то же время зафиксировать терминологию, принятую нами для трактовки некоторых особых тем.

В области методологии и философии науки семантика чаще всего понимается как выполняющая задачу приписывания «интерпретации» «бессмысленным» выражениям некоторого данного языка. Эта интерпретация в свою очередь рассматривается как приписывание некоторых подходящих референтов, или объектов (индивидов, множеств индивидов и т. д.), разного рода символам, которые, как предполагается, таким образом получают значение (meaning) и становятся осмысленными (meaningful). Этот подход стал стандартным для семантики формальных систем и составляет основную точку зрения, на которой в математической логике основывается теория моделей; на этом подходе основываются также практически все современные работы по семантике эмпирических теорий [164] .

В противовес этой точке зрения мы утверждаем, что задача семантики, безусловно, состоит в том, чтобы обеспечить значение (meaning) языковым выражениям, но она отличается от задачи придать этим конструкциям референты, поскольку в качестве предварительного условия она требует придать им некоторый смысл (sense). Эти две задачи аналитически различны, хотя и строго связаны. Есть разница между тем, чтобы упомянуть о (refer to) вещи, и тем, чтобы сказать что-нибудь (say something) об этой вещи. Эта разница особенно очевидна в тех случаях, когда о референте можно говорить в различных истинных высказываниях (причем он остается тем же самым референтом), или в тех случаях, когда один и тот же смысл может законно высказываться о различных референтах в истинных высказываниях, когда меняется только денотация референта. Это различение было давно выработано схоластической логикой как различение между intentio и supposition и сохранилось как различение Sinn и Bedeutung у Фреге, о котором мы будем говорить в дальнейшем. В результате далеко не очевидно, что когда мы даем «интерпретацию» формальной системе, связывая ее выражения с определенными референтами, мы даем этим выражениям «полное» значение (т. е. включающее смысл). Конечно, мы можем обеспечить их также и смыслом, но для этого требуется связать их другими такими смыслами, а не с референтами, как мы скоро увидим.

Это сопротивление смешению значений с референтами имеет долгую традицию в истории философии. Оно кроется, например, во всякой критике так называемого онтологического аргумента в пользу существования Бога; и оно коренится в тезисе Канта, что какое-то «синтетическое» (т. е. эмпирическое) условие должно иметь место, чтоб высказывание могло считаться дающим знание, поскольку это все равно что сказать, что даже вполне «осмысленная» мысль или предложение не гарантирует существования соответствующего референта. Но его можно также найти и в источнике современного подхода к семантике, который, однако, не начинается с явного введения, или кодификации, термина «семантика» в технический словарь современной философии, обычно прослеживаемого до разделения Чарльзом Моррисом семиотики (общей теории знаков) на синтаксис, семантику и прагматику, где семантика имеет явно референциальную коннотацию [165] . Действительно, если рассматривать семантику как исследование значения вообще, мы, конечно, не можем утверждать, что только в 1930-е гг. к этой проблеме подошли в «современном» духе. Действительно, согласно широко принятой исторической реконструкции, «современный» подход к проблеме значения начинается с Фреге, который для каждого языкового выражения, или знака (Zeichen) предложил различать смысл (Sinn) и референцию (Bedeutung) [166] . И смысл, и референция включены в семантику Фреге. Больше того, если учесть, что его главной философской интенцией было исследовать мысль в смысле «содержаний мысли» (Gedanken) и что он был твердо уверен, что такое исследование возможно не на психологическом уровне, а через исследование языка, можно заключить, что основной упор его семантики был направлен на такие (понимаемые объективно) содержания мысли, т. е. на смысл [167] . Это настолько так, что он утверждал, что референты можно определить только через смысл, и потому приписывал смысл даже собственным именам – типичным языковым знакам, имеющим референтами индивидов. Но эта трехуровневая семантика (знак, смысл и референт) утратила промежуточный уровень уже у Рассела, и значение языковых знаков свелось к их референтам, или денотатам, несмотря на то, что семантика Рассела в некоторых отношениях оставалась фрегевской. Эта тенденция была усилена экстенсионалистской семантикой формальных языков, введенной Тарским, и развилась в теорию моделей в математической логике. Как станет ясно в дальнейшем, мы также намерены отстаивать тезис о «трехуровневой семантике», по существу в том же самом духе, и потому предлагаем рассматривать значение как сложный объект (entity), состоящий из смысла и референции; соответственно, мы принимаем общее понимание семантики как теории значений языковых выражений, но в то же самое время указывая при этом, что проблема референции выходит за рамки лингвистического анализа и требует введения в рассмотрение внелингвистического практического измерения (а именно операций).

Конец ознакомительного фрагмента.