Чтение онлайн

Во второй половине XX в. в историко-научной литературе все более преобладает тенденция рассматривать науку в общем контексте развития общества, причем работы Мертона становятся одним из центров обсуждения предпосылок и путей развития научной революции {19}.

В предвоенные годы многие зарубежные ученые испытали на себе сильное влияние идей марксизма и в своем подходе к истории науки подчеркивали не только важность социально-экономических факторов в формировании нового научного знания, но рассматривали науку как действенный социальный фактор.

Наиболее ярко этот тезис нашел отражение в работах английского кристаллографа и историка науки Дж. Бернала {20}.

Его обширная монография «Наука в истории общества», хорошо знакомая советскому читателю, представляет собой интересную попытку изложения истории науки в общем контексте социально-исторического развития человечества {21}. Однако этот общий подход, хотя и определил структуру книги и ее принципиальную направленность, не был (да и не мог быть, учитывая масштабы повествования) подкреплен конкретным историческим анализом возникновения нового знания в каждую рассматриваемую эпоху. Поэтому и в наиболее интересующем нас разделе «Рождение современной науки», посвященном научной революции, высказываются противоречивые утверждения относительно ее характера, а многие существенные события остаются за пределами книги. Возможно, это происходит потому, что Бернал старается учесть почти все прежние представления о научной революции, и наряду с утверждением, что «это была поистине научная революция, разрушившая все здание интеллектуальных домыслов… и поставившая на его место совершенно новую систему», он подчеркивает, что «революция, породившая современную науку, совершилась без разрыва в постепенности или без внешнего влияния» {22, с. 204, 208}. Некоторая эклектичность не дает возможности автору в ряде случаев адекватно оценить те или иные события научной революции. Так, у него несправедливо занижена оценка роли Кеплера, упрощенно понимается роль математики в творчестве Галилея, неосновательно противопоставляется социальное происхождение ученых XV и XVI вв. и т. п. {22, с. 229, 231, 235}.

Говоря о недостатках книги Бернала, подчеркнем, что ее тема значительно шире, чем научная революция XVII в., но, кроме того, не следует забывать, что она вышла сорок лет тому назад, а с тех пор многое было сделано в истории науки: получены новые результаты, появились новые интерпретации. За эти годы, особенно за последнее двадцатилетие, происходит резкое повышение интереса к истории науки. Многие труды создателей новой науки были открыты, переведены, прокомментированы и опубликованы. Так, Д.Т. Уайтсайдом было осуществлено восьмитомное издание математических рукописей И. Ньютона {23}, а Королевским обществом было выпущено в свет многотомное издание его переписки {24}. А. Койре и И. Б. Коэн предприняли новое комментированное издание «Начал» с разночтениями, учитывающими все известные издания и черновики этого труда {25}, А.Р. Холл и М. Боус Холл опубликовали неизданные рукописи Ньютона из Портсмутской коллекции {26}. С. Дрейком были обнаружены многие неизвестные ранее рукописи Галилея и заново переведены и прокомментированы его основные сочинения {27}. Комментированное издание избранных работ Галилея «двух томах вышло в Советском Союзе под редакцией Л.Ю. Ишлинского и И. Б. Погребысского {28}, в Италии переиздана разрозненная и давно ставшая недоступной переписка Галилея, собранная А. Фаваро в прошлом веке {29}. Впервые был переведен на английский и русский языки ряд сочинений И. Кеплера {30}, в Голландии осуществляется издание полного собрания сочинений X. Гюйгенса.

Творчеству выдающихся ученых XVII в. посвящены многочисленные исследования, в результате которых были обнаружены многие факты, пересмотрены некоторые существовавшие ранее точки зрения на процесс научных открытий в XVII в., взаимоотношения в научном сообществе и смысл, вкладываемый учеными прошлого в те или иные понятия. В значительной степени на основе этих данных был написан «Словарь научных биографий» — многотомная энциклопедия истории науки, созданная усилиями ученых многих стран, в том числе и учеными СССР.

Кроме чисто исторических работ, в последнее время получили большое распространение также и исследования методологического, философского и социологического плана. Как уже говорилось, значительным событием, оказавшим существенное влияние на развитие историко-научных исследований, явилась книга Т. С. Куна «Структура научных революций», появившаяся в 192 г. {31}. Согласно схеме Куна, развитие науки проходит таким образом, что периоды так называемой нормальной науки сменяются революционными переворотами, в процессе которых происходит переход от одной парадигмы к другой. В свою очередь, под парадигмой понимается совокупность принципов теорий и методов, определяющих состояние и функционирование науки в периоды нормальной науки. Ценность подхода Куна определяется тем, что он впервые создал рабочую модель развития науки, которая, отнюдь не будучи безупречной или адекватной для всех периодов развития науки, тем не менее оказалась полезной. Интересно отметить, что польза этой модели по ограничивается рамками истории науки, и в этом, возможно, одна из причин ее широкой популярности — парадигмальный подход с успехом используется в изучении различных областей творческой деятельности — социологии, политике, искусстве и образовании {32}.

Другая модель развития науки принадлежит И. Лакатосу. И его схеме центральным является понятие научно-исследовательской программы, а развитие науки происходит путем борьбы нескольких исследовательских программ, причем сама смена этих программ не рассматривается как экстраординарное событие {33}. Модель Лакатоса ближе к представлению о куммулятивном процессе развития науки, тем не менее известно, что концепция научной революции оказала определенное влияние на создание ого собственной модели.

Различие моделей развития Куна и Лакатоса отразило то обстоятельство в историко-научных исследованиях, что понятие научной революции трактуется с разной степенью широты, причем диапазон трактовки меняется и от контекста, и от индивидуальных привязанностей исследователя. Советский философ Э. М. Чудинов справедливо упрекает зарубежных исследователей в том, что «они не проводят достаточно четкого различия между научными революциями, состоящими в смене фундаментальных научных теорий, и „микрореволюциями", происходящими в рамках одной и той же фундаментальной теории» {34}. Он при этом имеет в виду философов и методологов науки, однако пример дискуссии о роли средневековой науки в революции XVII в. показывает, что этот недостаток не в меньшей степени присущ и историкам науки.

А. Р. Холл следующим образом резюмирует выводы, следующие из этой дискуссии: вне зависимости от того, как возникла новая наука — в результате революционного скачка или постепенно, появилось представление о том, что относительно короткие периоды, «в которых понятия о любом предмете оставались неизменными… отделялись друг от друга короткими интервалами быстрого перехода от одной „парадигмы" к другой». В таком случае «последовательность исторических событий, объединенных термином „научная революция", распадается на везалиевскую революцию, коперниканскую революцию, гарвеевскую революцию, галилеевскую революцию и т. д. как на последовательность дискретных эпизодов». (Первая книга Куна так и была озаглавлена: «Коперниканская революция» {35}, а одна из книг Коэна: «Ньютониаиская революция» {36}.)

Точно так же, говоря о современной науке, историки часто склонны упоминать революцию в биологии, математике, радиоэлектронике и т. п. В этой связи стоит подчеркнуть, что научная революция XVII в. все же, по мнению большинства исследователей, является исторической реальностью и не распадается на фрагменты. Вместе с тем наиболее авторитетные специалисты по истории науки этого времени стремятся сузить ее дисциплинарные рамки, утверждая, что по своим результатам это была революция исключительно в физико-математических науках и даже не во всех их областях. И. Б. Коэн говорит, например, что «ньютоновские исследования света и цветов, а также его «Оптика» отнюдь не совершили революцию и, более того, даже не рассматривались как революционные ни во время жизни Ньютона, ни впоследствии» {36, с. 11}. Он полагает также, что «ничего похожего на ньютоновскую революцию в науке не могло произойти в XVII и XVIII вв. в биологических науках или в науках о жизни», не говоря уже о том, что «истинная революция в химии не могла осуществиться прежде работ Лавуазье, который не был прямым последователем Ньютона» {36, с. 10}. Такая точка зрения прямо или косвенно выражается во многих книгах, посвященных науке XVII в.

Но означает ли сужение дисциплинарных рамок научной революции изменение масштаба ее влияния на науку в целом? На этот вопрос мы должны ответить отрицательно: несмотря на то что революция происходила главным образом в физике и астрономии, тем не менее она означала глобальную перестройку всей системы знания.

Чтобы пояснить этот тезис, воспользуемся введенным понятием диалога с Природой. В данном случае, т. е. для истории науки XVII в., важен сам факт возникновения такого диалога безотносительно к тому, в какой области естествознания он стал возможен. В процессе развития знания для любого периода необходимо существуют лидирующие дисциплины. Результаты и методы, выявленные в процессе совершенствования этих дисциплин, неизбежно становятся примером и образцом для подражания для других научных дисциплин. И хотя полной аналогии достичь невозможно — да ее и принципиально не существует, — результаты и методы каждой отдельной области знания естественным образом обогащают всю науку в целом, делая ее прогресс необратимым. В эпоху научной революции XVII в. такое лидерство принадлежало физико-математическим наукам, в первую очередь астрономии, механике, математике и физике. Это и определило тот факт, что диалог с Природой мог вестись в рамках языка этих дисциплин, но результат был всеобъемлющ — он выражал перестройку всего знания как системы.

В настоящей книге автор попытался изложить историю науки XVII в., исходя из такого именно представления о сущности научной революции и основываясь на результатах исследований самого последнего времени.

Научная революция, как указывалось ранее, обнимает обширный период, поэтому выделять ее как феномен XVII в. было бы неправильно. Однако вполне правомерно рассмотреть развитие науки в XVII в. в качестве завершающего этапа научной революции, понимая под этим термином не столько процесс развития, сколько свершившийся результат. Но даже и при таком подходе к хронологии научной революции следует сделать одну важную оговорку. Дело в том, что круглые даты, с которыми мы привыкли иметь дело в хронологическом делении эпох, далеко не всегда совпадают с началом или концом периодов, в продолжение которых исторические события могут быть охарактеризованы как некий целостный процесс, когда действуют одни и те же тенденции и справедливы одни и те же культурные инварианты. С этой точки зрения историю науки XVII в. было бы правильней разделить на три периода, из которых первый начался в середине XVI в. и продолжался несколько дольше первой трети XVII в.; затем идет период, который условно можно было бы назвать «середина века» — это всего несколько десятилетий, а уже после наступает третий период, длящийся со второй половины XVII в. до первых десятилетий следующего столетия.