Чтение онлайн

Философы, которых мы имеем здесь в виду, противопоставляют этому взгляду следующие соображения. Допустим даже, говорят они, что все доказательства подлинности авторитета совершенно точны; и пусть с другой стороны догматы, предписанные этим авторитетам представляют для ума человеческого смысл настолько ясный, что вера в них может относиться а определенным идеям, а не к простым словам. И все же остается не доказанным, что эти верование и обычаи образуют в душе человека религию в том смысле, который придает этому слову религиозное сознание, в частности христианское сознание и христианская традиция. Религия есть сверхприродная жизнь в душе человека. Это не значить, что здесь имеются два независимые существования, как бы две раздельные личности, живущие бок о бок друг с другом: индивидуум человеческий сохраняет здесь свое единство, при чем тон его жизни чрезвычайно повышен. Но конечно верование не могли бы вызывать такого действия, если бы они не были внутренне связаны с природой субъекта. И мы легко можем представить себе, что верование, даже вполне обоснованное логически, столь же мало затрагивает сердце и сознание человека, как вера в принцип Архимеда или всемирное тяготение. Если бы религиозные верование основывались исключительно на логике, действия, именуемые религиозными, были бы для человека только внешними движениями, в которых душа его не принимает никакого участия.

Но, скажут на это, человек ограничен, слаб, привержен ко злу; и религия должна быть божественным актом, направленным на человека с целью преобразовать его. Можно ли при таких условиях в самой природе отыскивать стремление к религии? Ограниченному существу перед лицом существа бесконечного приличествует лишь одна роль: повиновение. Разве возможно допустить, что конечное существо само по себе способно постигнуть и охватить бесконечное? лишь в том случае могло бы оно это сделать, если бы было по существу идентично с бесконечным. Защищать подобного рода тезис значит власть в пантеизм.

Эта аргументация была бы приемлема, отвечают философы действия, если бы человек состоял из одного рассудка. Рассудок действительно заменяет отношение между вещами отношениями между понятиями; и бесспорно верно, что понятия не знают никаких других отношений, кроме включения и исключения. Раз человек и Бот не тожественны, то с интеллектуалистической точки зрение отсюда, действительно, следует, что они внешни друг по отношению к другу. Другими словами, если мы отвергаем пантеизм, мы тем самым признаем, что религия не может быть для человека ничем иным, как только внешним принуждением.

Но человек есть не только рассудок: он кроме того, и даже более непосредственно, есть деятельность, или, лучше сказать, действие, непрерывное движение в таким объектам, обладание которыми способно по его мнению поддержать или расширить его бытие. И по-видимому, условия действия человеческого в собственном смысле этого слова, уже заключает в себе эту своеобразную имманентную связь сверхъествественного и естественного, это единство без поглощения, которых требует религия и не может представить себе рассудок.

Действие, о котором идет здесь речь, есть собственно волевое действие, или действие по преимуществу.

По учению новейшей философии действия, достаточно человеку explicite пожелать того, что он желает implicite, т. е. дать себе отчет в той цели, к которой естественно стремится его воля и серьезно захотеть осуществить эту цель, чтобы понять, что он нуждается в Боге, в сверхъестественном, для реализации своего собственного желания.

Что же такое действие? Скажем ли мы, что действует человек, и что он действует по человечески, раз он только утверждает свои силы и старается приспособиться в внешним предметам? Цель необходима для действия; и, для того чтобы существовать, для того чтобы определять собою настоящее действие, цель эта должна представлять нечто иное, чем те факты, которые сами собой осуществляются в природе согласно ее механическим законам. Тот, кто действует, смотрит вперед и вверх. Законы природы, познание данного, представляют для него лишь орудие для достижение чего то нового и лучшего, чем то, что произвела бы сама природа.

Чего же хочет человек? В чем состоит первоначальная воля, которая приводить в движение все его моральное и интеллектуальное существо? К определению этой первоначальной воли сводится главная проблема человеческой жизни.

Действие имеет своей задачей осуществление известного намерения. Совершенным действием можно было бы признать лишь такое, в котором „я могу“ равно „я хочу“. Но рассмотрим различные формы человеческого и при том чисто человеческого действия: деятельность научную, личную жизнь, жизнь социальную, моральные поступки. Ни один из этих видов деятельности не заключает в себе искомого равенства.

Наука предполагает детерминизм; между тем этот последний сам может быть понят нами, лишь как такой принцип, который свободно устанавливается господствующим над ним человеческим разумом. Собственное „я“, общество, человечество дают человеку объекты, отвечающие стремлениям его воли. Но человек, поскольку он вполне сознательно преследует эти дели, не может не желать превзойти их, не может не чувствовать, что они заставляют его во что бы то ни стало искать чего-то, лежащего за их пределами.

Таким образом, действие раскрывает в человеке наличность первоначальной воли, более высокой, чем все те желания, которые ограничиваются вещами этого мира.

Отсюда для человеческого сознание возникает такая альтернатива. Если человек решается желать только того, что ему дано в опыте, его воля оказывается неудовлетворенной и бессильной. Если же, отрешая свое наличное желание от тех объектов, которые не могут его удовлетворить, он направляет его согласно голосу идеальной воли, превосходящей его самого и всю природу, то равновесие между „я хочу“ и „я могу“, составляющее предел его стремлений, оказывается очевидно не достижимым. Или желать и не мочь, или мочь, но до известной степени отказаться от желания: такова альтернатива. Она вызывает в уме человека идею некоторого бытия, в одно и то же время и трансцендентного, и имманентного человеку: имманентного потому, что оно есть собственная воля человека, исходный пункт его собственного действия; трансцендентного потому, что оно не дано и не может быть дано в том объективном мире, в рамках которого замыкает человека его рассудок. Здесь мы имеем сверхъестественное в собственном смысле этого слова: жизнь, силу, бытие, которого требует человеческое действие, но которого это последнее само по себе не в состоянии достигнут.

Выбор между двумя сторонами этой альтернативы необходим, неизбежен. Всякое действие предполагает его. И выбор этот может быть лишь актом веры, надежды и любви, т. е. тем. самым актом, который составляет основу религиозной жизни.

Таким путем религиозная потребность в собственном смысле этого слова приводится в нерасторжимую связь с существенными предпосылками человеческого действия. Это уже не есть чисто субъективное данное, которое анализ, быть может, сумеет разложить и лишить всякого значения: это условие человеческого действия и в то же время условие всякого познания, всякого сознание и вместе с тем предпосылка всех фактов, поскольку мы относим эти последние к бытию и рассматриваем, как реальности.

Но религии состоят не только в этом внутреннем откровении сознания: они являются нам в форме догматов, которые доставляют уму объекты определенных частных верований и порождают известные обряды. Каково же происхождение и значение этих догматов? 47).

Если рассматривать их, как познание в полном и научном смысле этого слова, то они, конечно, оказываются несостоятельными с точки зрения разума, в особенности с точки зрение современной науки и современной мысли.

Догмат, если рассматривать его чисто теоретически, есть положение, которое само себя рекомендует, как недоказуемое. Но теоретический разум допускает лишь то, что доказано, или может быть доказано тем или другим способом Быть может, кто-нибудь скажет, что справедливость догматов доказана подлинностью утверждающего их авторитета? Но современная наука сделала, так сказать, своею специальностью борьбу со всякими доказательствами от авторитета.

Догмат есть кроме того такое положение, самая формулировка которого не может быть сделана вполне ясной и отчетливой. Правда, имена и определение здесь строго выработаны, установлены, фиксированы, и это создает некоторую иллюзию познания. Но кто же может сказать в действительно понятных терминах, что он разумеет под божественной личностью, под действием благодати в душе человека? Кто может сказать, что он разумеет под Богом, словами, понятными хотя бы для него самого?

Magst Priester oder Weise fragen,