Чтение онлайн

Эта работа представляет собой третий элемент возможной программы действий. «Следование за учеными и инженерами» предполагает требование права самим научным сообществам определять собственные критерии оценки эффективности научных исследований; при этом предполагается, что содержательная качественная оценка должна получить адекватные, обоснованные в каждом конкретном случае способы формализации, делающие эту оценку ясной для аутсайдеров. Если администратор не обнаруживает желания спрашивать конкретное научное сообщество о том, что мешает и что способствует его результативности, о том, что оно считает действительными критериями таковой, следует самим говорить о себе ясно и отчетливо, включаясь тем самым в активное управление научными исследованиями [44] .

Четвертым элементом, значимым в контексте реализации стратегий утверждения собственного авторства и принципиальной незавершенности научной деятельности, следует считать привлечение внимания к различию «научных исследований» и «научных проектов» [45] . В этом различии первое предполагает непрерывность, открытость, постоянную трансформацию и развитие. Такие исследования в университетах связаны с образовательными программами, функционируют в условиях возможной междисциплинарности, предполагают возникновение, развитие и изменение научных школ, необходимое в ходе научной работы сомнение в достоверности получаемых результатов, а также в однозначной эффективности используемых методов. Эта характеристика определяет то, что было названо «исследованием» еще в классической модели университета, описываемой В. фон Гумбольдтом. Теоретик немецкого классического университета полагал, что наука в университете должна восприниматься всеми как то, что не допускает присутствие заранее заданной цели. «Научные исследования» представляют собой проблему для внешнего управления, поскольку они осуществляются непрерывно в процессе функционирования институции, не имеют заранее определенного результата, но необходимы, поскольку формируют условия для перехода к работе над научными проектами. Второе понятие – научные проекты – подчеркивает конкретность темы и предполагаемую завершенность, очевидную результативность исследований, ограниченных во времени, определенных в составе исполнителей. Эти формы научной деятельности различны также по способам достижения, представления и оценки результатов и, соответственно, по способам управления. Возможность репрезентации не только научных проектов, но и собственных исследований представляет собой серьезный вызов для научного сообщества. Одной из форм таких репрезентаций может служить популяризация науки, участие в различного рода общественных проектах, открытых лекциях, в таких событиях, где демонстрацию собственной работы сколь угодно (еще) не понимающему науку Другому невозможно подменить казалось бы объективными, но, на самом деле, просто анонимными показателями оценки.

Конечно, такого рода действия не разрешат всех конфликтов между научным менеджментом и научным сообществом. Однако они определяют действительность такого субъекта широкого мышления, который способен как отвечать на вызов эффективности, так и хранить верность идее автономии, а значит, трансформировать спор научного разума между эффективностью и свободой из препятствия в источник развития науки.

Биргер Павел Аркадьевич – выпускник аспирантуры Института философии, Санкт-Петербургский государственный университет; е-mail: vitaet@ gmail.com

Проблема определения эффективности научных исследований в современных дискуссиях включает в себя два взаимосвязанных элемента. Во-первых, предполагается, что эффективность и результативность может оцениваться не дифференцированно, с использованием одних и тех же критериев для различных наук. Это предположение служит условием возможности определения сравнительной эффективности различных видов и способов осуществления научной деятельности. Понятно, что такой дискурс свойствен по преимуществу управляющим наукой структурам, оценивающим ее «извне», и отчасти объясняется стоящей перед ними необходимостью решения вопроса о распределении финансирования в условиях ограниченного количества ресурсов. Однако только эта относительная рациональность противостоит очевидности той сложной идентификации собственной деятельности, которую осуществляет научное сообщество «изнутри», более или менее явно сопротивляясь однозначным иерархиям и закрепленным порядкам «приоритетных направлений», в контексте которых остаются невидимыми значимые детали. Так, например, без специальной работы для прояснения определенных моментов, остается неочевидным значение социально-гуманитарных наук в решении проблем национальной безопасности, в смягчении или преодолении социально-культурных конфликтов, в развитии современного общества вообще, казалось бы достаточным образом определяемого внедрениями инноваций точных и естественных наук. Представляется, что осмысление возможности конкретных вкладов научных исследований в общественное развитие остается и должно оставаться делом самих ученых. Недостаточная легитимация какого-либо конкретного направления научных исследований отчасти связана с тем, что ученые не видят важности работы в этом направлении.

Во-вторых, со стороны научного сообщества звучит также критика в адрес самого требования эффективности, дополняющая скептическое отношение к единым наукометрическим способам ее оценки, порой слишком опосредованно связанным с необходимыми формами репрезентации конкретных научных исследований и их содержанием [47] . Эта критика настаивает на том, что в требованиях эффективности прагматика общественной значимости и утилитарные соображения заслоняют признание самодостаточности внутренних (теоретических) целей науки самой по себе. Эта отчасти справедливая критическая позиция ученых часто препятствует установлению взаимопонимания и конструктивного взаимодействия между научным сообществом и управляющими наукой структурами – от администрации конкретных научных учреждений до государственных органов.

В этой главе в фокусе оказываются указанные элементы определения эффективности науки, и ставится задача прояснения неоднозначной эффективности научных исследований, и возможность такого истолкования звучащих извне «прагматических требований», которая не будет противоречить развитию самой науки и поможет реализации ее собственных целей. При решении этой задачи мы обращается как к современным дискуссиям относительно статуса и значимых функций научных исследований, так и к историческим примерам, которые будут служить основанием, не столько достаточного доказательства, сколько сопутствующего аргумента, в решении вопроса об общественной эффективности науки [48] .

Итак, проблема эффективности современных научных исследований вплетена во множество контекстов, и именно эти контексты задают возможное и действительное многообразие способов понимания эффективности и результативности науки [49] . Во-первых, решение вопроса об эффективности определяется заинтересованной в результатах научных исследований точкой зрения. Субъектами этого интереса могут быть, с одной стороны, само научное сообщество, т. е. ученые, отдающие отчет в том, что их деятельность не может не влиять на различные сферы общественной жизни, но по-разному оценивающие это влияние, а с другой – управляющие наукой администраторы, репрезентирующие своими действиями структуры власти, а также, предположительно, гражданское общество, столь же непредсказуемое, сколь и подверженное манипуляциям в своих ожиданиях. Это тот контекст, где сталкиваются противостоящие друг другу властные амбиции, интересы и интенции различных общественных групп, а порой и сами внутренние мотивы научного развития, будучи переведены на язык управляющего наукой интереса, превращаются в довлеющую над ней силу [50] . Это самый общий контекст связанных с осуществлением научной политики институциональных взаимодействий, который охватывает все остальные конкретные взаимодействия института науки и иных социальных институтов. В этом контексте «испытания сил» (Б. Латур) выявляются, утверждаются, признаются и оспариваются адекватные способы оценки различных научных исследований. Адекватность, которая здесь имеется в виду, предполагает учет интересов всех взаимодействующих субъектов, без апелляций к «достоверности» мнения большинства, к уже признанным правам сильного, к устоявшемуся авторитету традиций.

Во-вторых, в решении вопроса о результативности научной деятельности имеет значение контекст, в котором существенными оказываются внутренние различия в самой науке, которые не могут не быть учтены в оценке производимого наукой эффекта. Здесь речь идет о различии областей научного знания – естественные, математические, технические, гуманитарные, социальные науки и их более конкретная дифференциация. Несмотря на то что огромное количество исследований было посвящено проблемам единой шкалы оценок для гуманитарных и естественных наук, их выводы на практике учитываются крайне редко, а гуманитарные науки (и особенно философия) оказываются слабыми конкурентами в том противостоянии, основные аргументы которого не соответствуют их способам выражения [51] . Нельзя не согласиться с предположением, что гуманитарные науки не случайно подвергаются дискриминации: признанный ныне дискурс эффективности – это то, где нет места их автономии и вопрошающему критическому мышлению, непереводимому в термины полезности [52] . В указанном контексте интереса к внутринаучным дифференциациям следует обратить также внимание на различия внутри одной науки. Например, эффект эксперимента и эффект доказательства теоретической физики различны и несравнимы, хотя и взаимосвязаны. Это различие и эта взаимосвязь должны быть учтены, однако они очевидны изнутри самой науки, но не для внешнего оценивающего взгляда.

Контекст внутри научной дифференциации представляет собой пространство не только и не столько конкуренции эффектов, поскольку они несравнимы, сколько условия возможной междисциплинарной коммуникации, налаживания зон обмена между различными направлениями исследования [53] . Стимулирование такого рода взаимодействий не в последнюю очередь зависит от организации научной политики и институционального устройства науки. Следует отметить, что одним из преимуществ организации научных исследований и преподавания в университетах, построенных по образцу «классического университета» В. Гумбольдта, является именно возможность таких междисциплинарных коммуникаций. Основные теоретические научные исследования в таком университете объединялись в рамках философского факультета и формально и по содержанию (в немецком классическом университете философия выступала системой обоснования научного знания). Именно период создания нового немецкого университета был связан, с одной стороны, с усиливающейся специализацией и дифференциацией научных дисциплин, а с другой – с возникающим вопросом об их интеграции. Отвечать на этот вопрос должна была философия, выступающая одновременно как в роли критика и судьи, определяющего границы и относительность всякого научного знания (в том числе и собственной деятельности в сфере познавательного интереса), так и в роли мудрой «служанки» наук, формирующей общее пространство рефлексии оснований конкретных наук и идеи научности [54] .

Третьим контекстом, в котором обнаруживаются различия условий и результатов развития науки, и который следует учитывать, для того чтобы адекватно оценивать эффективность научных исследований, является определенность конкретного способа институциональной организации науки. В первую очередь речь идет об академической и вузовской науке, преимущества которых должны быть учтены в полной мере [55] . Смешение этих определенностей, отсутствие внимания, например, к тому факту, что в университете научное исследование принципиально связано с преподаванием, приводит к тому, что как университетская наука, так и университет в целом, теряют собственное значение, утрачивают силу воздействия на общество. Отметим, что для В. Гумбольдта различие между создаваемым новым Университетом и уже существующей Академией было также принципиально. С одной стороны, он полагал, что университет нельзя отождествлять со школой, целью которой является только лишь передача знаний, и в этом смысле не был согласен с просветительскими критиками университета, полагающими, что наука должна развиваться только в научных сообществах, свободных от задачи обучения. Для Гумбольдта, напротив, было важно, что в университете живое участие студентов способствует научному поиску. С другой стороны, Академия в большей степени, чем Университет, «занимается чистой наукой как таковой». Университет же связан «с практической жизнью и потребностями государства, поскольку <…> решает поставленные государством практические задачи, а именно руководит молодежью» [56] . Именно потому заботой государства должно становится взаимодействие между этими высшими научными учреждениями, осуществляемое благодаря допуску академиков до чтения лекций, а профессоров до академических должностей, а также благодаря тому, что Университет должен быть «заказчиком» конкретных исследований для Академии.

Ниже мы остановимся на проблеме неоднозначной эффективности науки в современном университете. Основная гипотеза, которую мы будем обосновывать, состоит в следующем: университет является одним из немногих посредников институциональных взаимодействий науки и других социальных субъектов. Именно это взаимодействие определяет и различие общественных эффектов, производимых университетской наукой. Иначе говоря, мы предлагаем учитывать то, что производимый эффект науки и университета в целом определяется в первую очередь в контексте конкретных институциональных взаимодействий, а последние складываются и должны оцениваться исходя из целевых ориентиров университетской институции. Вне этого требования могут возникать сложности оценки эффективности университетской науки. Например, легитимность требования научных открытий или экономического эффекта от университета, ориентированного на массовую подготовку бакалавров по различным программам «свободных искусств», проблематична. Мы опишем различные целевые ориентации университетов, апеллируя к текстам мыслителей XX века, делающих университет темой и проблемой своих исследований. При этом цели университетской науки будут рассмотрены в определенном порядке, границы которого можно было бы назвать «степенями полезности» или «степенями действия принципа утилитарности». Это описание представит своего рода модели университетов, которые следует различать и ставить ожидаемый общественный эффект в зависимость от этого различия. Кроме того, мы укажем как на возможные проблемы, возникающие от смешения целевых ориентаций университетов, так и на выгоды, проистекающие из их конструктивного пересечения. Реальность при этом оказывается тем, что, с одной стороны, приводит к возникновению новых моделей и, с другой стороны, трансформируется в процессе их применения.