Наука: испытание эффективностью
Шрифт:
Использование термина «модель» становится методологически оправданным в следующем отношении. Реальная практика организации и функционирования университетской науки задается неопределенным комплексом взаимосвязанных и часто противоречащих друг другу обстоятельств. Среди них: возможности финансирования, кадровый состав и существующие научные школы, включенность в государственные программы и международные проекты, изменение образовательных стандартов и гибкость соответствующих требований и т. д. В этом смысле определение конкретной цели той или иной институции возможно, например, на основании апелляции к нормативным актам или исторической ретроспективе, т. е. она всегда представляет собой типизацию. Тем не менее это определение имеет смысл, поскольку ясность относительно собственных целей, пусть в самом общем виде, также относится к факторам, служащим условием успешности функционирования любой институции. Потому разговор о моделях университета столь же ограничен в своих выводах, сколь и актуален [57] .
57
В современной исследовательской литературе апелляция к моделям университета достаточно распространена, не в последнюю очередь в связи с той сложностью и неоднозначностью реальных университетских практик, которую мы обозначили. Однако не все классификации представляются нам конструктивными. Например, мы не используем в этом контексте достаточно подробное и аргументированное исследование А. В. Прохорова в связи с тем, что в нем не ясен критерий различия моделей (см.: Прохоров А. В. Модели университета в условиях глобализации // Известия высших учебных заведений. Поволжский регион. 2013. № 3 (27). С. 56–66). В нашем же исследовании общим критерием являются целевые ориентации, причем в границах от гетерономии утилитаризма или экономической эффективности до автономии и свободы, определяющей характер целей образования и научного развития. Следует обратить внимание еще на одно исследование: Карье К. Культурные модели университета // Alma mater. 1996. № 3. С. 28–32. Оно также ориентировано на рассмотрение целей и ценностей университетской деятельности в контексте общественной значимости университета. Однако в нем некоторые модели («классический университет», объединяющий, как представляется, все университеты до XX века) в сравнении с другими («революционный университет» или «политизированный университет») очерчены слишком абстрактно.
Первая модель университета и, соответственно, функционирования университетской науки – исследовательский классический университет. Теоретические основания этой модели можно обнаружить в идеях В. Гумбольдта, И. Канта, Ф. Шлейермахера, И. Г. Фихте и других классических немецких философов, а ее исторические истоки – в созданном в начале XIX века Берлинской университете. Основная характеристика организации научного исследования в классическом университете – его связь с преподаванием. Однако эта связь не формальная, но сущностная: она означает подготовку ученых в конкретном творческом процессе по достижению результата, обучение их не только и не столько готовому знанию, но процессу его произведения, подключение студентов к критическому осмыслению и развитию науки [58] . Эта сущностная связь образования и исследования создает условия реализации главного требования исследовательского университета – свободы, которая предполагает отношение к науке как к незавершенному проекту, а также образование молодых исследователей и активных граждан, способных «пользоваться собственным рассудком» (И. Кант). И первый и второй смыслы свободы ориентированы на реализацию основной цели исследовательского университета – развитие науки и формирование национальной культуры. Эта цель была в высшей степени актуальна в тот период, когда Европа переживала осуществление властных притязаний наполеоновской империи. Именно она определяла как условия создания классического университета, так и его эффект, который был настолько показательным, что к началу XX века немецкая классическая модель переросла национальные границы и по ее образцу были реформированы университеты и во Франции и в других странах [59] .
58
См.: Гумбольдт В. О внутренней и внешней организации высших научных заведений в Берлине. О Гумбольдтовской модели классического университета см. также: Андреев А. Ю. Гумбольдтовская модель классического немецкого университета // Новая и новейшая история. 2003. № 3. С. 46–58; Дуда Г. Введение к меморандуму Вильгельма фон Гумбольдта «О внутренней и внешней организации высших учебных заведений в Берлине» // Университетское управление. 1998. № 3 (6). С. 24–27; Дуда Г. Идеи В. фон Гумбольдта и высшее образование в конце XX века // Современные стратегии культурологических исследований. М., 2000. С. 59–67; Ерохин А. В. Немецкий университет на рубеже XVIII–XIX века: становление новой модели высшего образования // История и филология: проблемы научной и образовательной интеграции на рубеже тысячелетий. Петрозаводск, 2000. С. 327–333; Захаров И. В., Ляхович Е. С. Миссия университета в европейской культуре. М., 1994; Ладыжец Н. С. Развитие идеи западного университета. Социально-философский анализ. Ижевск, 1991; Ростиславлева Н. В. Образовательная концепция В. фон Гумбольдта: взгляд из XXI века. Ростов-на-Дону, 2006; Шнедельбах Г. Университет Гумбольдта // Логос. 2002. № 5–6 (35). С. 65–78.
59
См. об этом: Андреев А. Ю. Российские университеты XVIII – первой половины XIX века в контексте университетской истории Европы. М.: Знак, 2009. 648 с. (Studia historica). С. 582.
Именно утратой очевидной заботы о национальном культурном интересе многие ученые объясняют падение значения исследовательского классического университета в наши дни [60] . Однако здесь нельзя не отметить, что продолжает звучать тезис об актуальности гумбольдтовской модели университета, причем не в противостоянии, но в связи с требованиями и спецификой современности – отсутствием объединяющей ценности, необходимости работы над духом сообщества [61] .
60
См. об этом: Ридингс Б. Университет в руинах. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2010. 304 с.
61
Хабермас Ю. Идея университета. Процессы обучения // Alma Mater. 1994. № 4. С. 9–17; Ясперс К. Идея университета. Минск: БГУ, 2006. 159 c. Как нельзя более актуально действительное осмысление вопроса о принципах возможного гражданского единства и национальных культурных ценностях в отечественной современности (см. об этом, например: Пархоменко Р. Н. Национальная идея и современность // NB: Педагогика и просвещение. 2012. № 1. C. 79–105). Как обсуждение этих вопросов, так и воплощение адекватных ответов на них, должно быть предметом заботы в первую очередь научного сообщества, предваряющей и опосредующей правительственные решения.
Вторая модель представляет собой в определенном смысле другую крайность – транснациональный бюрократический или корпоративный (предпринимательский) университет [62] . Крайности здесь определяют отношение к развитию науки, которое в первом случае (исследовательский университет) признается автономным, «не подчиняющимся, но уважающим» ценности культурного национального развития и государственного суверенитета. И, несмотря на то что Гумбольдт говорит о «практическом интересе государства», который движет развитием науки и образования в классическом университете, этот интерес «руководства молодежью» или производства «образованных людей» следует назвать всеобщим, а не частным, и приписать ему «нулевую степень полезности», точнее, определить его место «выше всякой пользы и вреда». Во втором случае научное развитие как будто бы освобождается от власти государственных интересов, но попадает в экономическую зависимость – под власть логики транснационального капитала и рынка, и приобретает характер «бесконечного возрастания степени полезности». Иными словами в первом случае акцент делается на саморазвитие науки, имеющее внутренней целью истину и становление культуры и образованных людей, во втором случае – развитие науки подчиняется требованиям экономической эффективности и становится ориентированным на внешний результат [63] . Автономия науки исследовательского (государственного, национального) университета и гетерономия (транснационального) корпоративного определяют существо этих моделей, их целевые ориентации [64] . Возможный эффект и, соответственно, оценка науки корпоративного университета определяется его целью – достижение научных и образовательных результатов, успешно применяемых в экономике, позволяющих максимизировать прибыль.
62
Cabal A. B. The University as an Institution Today: Topics for Reflection. Ottawa: UNESCO and IDRC, 1993; Ридингс Б. Университет в руинах. С. 260. В данном исследовании мы не проводим возможного различия между корпоративным и предпринимательским университетом, которое часто актуально (см., например: Прохоров А. В. Модели университета в условиях глобализации). Это допустимо, поскольку мы рассматриваем различия в контексте так или иначе истолкованных целей институции, а в данном случае имеется в виду цель – производство внешнего, экономического эффекта. Как правило, корпоративные университеты создаются либо в рамках конкретной экономической структуры (корпорации) или в результате актуализации значения предпринимательской деятельности, или заботы о внедрении собственных научных инноваций исследовательского университета, или в качестве отдельных подразделений «большого» университета, ориентированных на конкретные контакты с экономическими субъектами и бизнес структурами. Специфика корпоративного университета отличает его, с одной стороны, от краткосрочных тренингов компании созданием единой культуры управления и вниманием к преемственности и непрерывности развития знания, с другой стороны, принципиальное отличие от исследовательского университета состоит в зависимости от интересов конкретного экономического субъекта, а также непосредственной связи результатов образования и экономической деятельности. В этом смысле возможная научная инновация, производимая в рамках корпоративного университета, имеет больше гарантий своего воплощения. Однако не всегда корпоративный университет может оказаться производителем инноваций, поскольку свобода его деятельности ограничена интересами заказчика. О проблемах функционирования корпоративных университетов в России и за рубежом, а также о типах корпоративных университетов см., например: Кларк Б. Р. Создание предпринимательских университетов. М.: Изд. дом гос. ун-та ВШЭ, 2011. 240 с.; Дьяконов С., Тузиков А., Зинурова Р. и др. Корпоративный университет на основе проектно-деятельностного образования как инструмент инновационного развития // Высшее образование в России. 2006. № 11. С. 3–15; Скиба Е. Многоликость корпоративного университета [Электронный ресурс]. URL:articles/?id=10253 (дата обращения: 10.12.2016); Социальные проблемы российских корпоративных университетов // Современное российское образование. Проблемы и перспективы развития. Коллективная монография / под ред. В. В. Фурсовой, О. В. Горбачевой. М., 2014. С. 170–256.
63
Следует отметить, что университет, ориентированный на пользу, и имеющий в своем основании принципы утилитаризма, так же, как и исследовательский, имеет своих исторических предшественников. Так, А. Ю. Андреев, описывая просветительские реформы в сфере образования в различных немецких государствах, указывает на общность их целей: «во-первых, уменьшить число студентов, соразмерив его с потребностями государства и общества в квалифицированных выпускниках, <…> во- вторых, повысить “усердие профессоров”, т. е. эффективность преподавания, изменив его план в пользу дисциплин, имеющих более практический характер. Тем самым, углубляя профессионализацию университетского образования, реформаторы высшей школы приходили к представлениям утилитаризма, столь характерного для просветительской мысли XVIII в.» (Андреев А. Ю. Российские университеты XVIII – первой половины XIX века в контексте университетской истории Европы. С. 94.) Требование практического характера научных исследований также было значимым аргументом при создании Петербургской Академии наук, оно присутствовало и в основаниях реформирования университетов Австрийской монархии в конце XVIII в. Параллельно актуализации принципа утилитаризма усиливалось присутствие государства в качестве управляющего, контролирующего и регламентирующего университетские практики субъекта. Следует подчеркнуть, что этот принцип в эпоху Просвещения следует истолковывать как направленный против организации средневековых университетов, общественная значимость которых часто была достаточно проблематичной.
64
Можно не заострять противопоставление моделей исследовательского (классического) и корпоративного (предпринимательского) университетов через противопоставление автономии и гетерономии, а вспомнить о том, что мы рассматриваем такую образовательную институцию как университет в качестве посредника, объединяющего интересы различных общественных субъектов. В этом контексте следует подчеркнуть, что корпоративный университет оказывается успешным в синтезе академического, государственного и экономических интересов, определяющих различные субъекты общественного разделения труда, и порой более эффективным, чем исследовательский университет, в объединении элементов образовательной, научно-исследовательской и инновационной деятельности (см. об этом: Социальные проблемы российских корпоративных университетов // Современное российское образование. Проблемы и перспективы развития. С. 172). Одним из примеров такого рода конструктивного объединения, где университет остается центром производства научных инновационных идей, и эти идеи находят свое непосредственное воплощение в работе бизнес-корпораций, является Стенфордский университет – научный и образовательный центр Силиконовой долины (Там же. С. 182).
Между этими крайними случаями могут быть обнаружены и серединные варианты. Основываясь на систематизации, предложенной Д. Мишедом [65] , можно выделить следующие возможные целевые ориентации университетов и, соответственно, модели, предполагающие различный ожидаемый эффект от развития университетской науки.
Во-первых, это университет как центр подготовки специалистов или квалифицированной рабочей силы [66] . С одной стороны, представляется, что такого рода цель не может быть рассмотрена вне утилитарных соображений, экономических требований современной эпохи, и может быть истолкована как решение задачи «штамповки служащих» [67] . Однако, с другой стороны, при понимании такой цели акцент может быть сделан и на значении особой квалификации работников, полученной в ходе профессионального университетского образования, связанного с междисциплинарностью, обучением творческому подходу к своей специальности, а также созданию условий для актуализации способностей к инновационной деятельности.
65
Мишед Л. Идея университета // Alma Mater. 1991. № 9. С. 85–90.
66
Wolff R. P. The Ideal of the University. Boston: Beacon Press, 1977. 161 p.
67
Эту современную модель университета можно соотнести с созданным в 1808 году единым французским университетом, задача которого состояла в подготовке конкретных профессионалов. В этом смысле симптоматична четкость дисциплинарных различий, являющаяся организационным принципом этого университета. В этом смысле не случайно исследователи называют французскую модель университета «государственной корпорацией», а огосударствление университетов основным итогом эпохи Просвещения. (см.: Козлова О. Н. Метаморфозы мира университета (от Просвещения до «конца истории») // Социально-гуманитарное знание. 2005. № 5. С. 197–215).
Во-вторых, это университет как центр социальных услуг, экспертиз и разработки оснований принятия решений в различных пространствах общественного развития [68] . С одной стороны, может показаться, то данные цели и лежащая в их основании идея университета подчиняется «требованиям извне», заказу на определенную услугу. Однако, с другой стороны, здесь также речь может идти о правильно понятой автономии университетской институции, которая трактуется не как «отдельность существования», но как служба всему обществу, учитывающая значение его правовых, экономических, культурных интересов. Это такого рода «служба», которая может быть скорее определена в качестве «разумного руководства», конечно, если она включает критическую оценку этих интересов, а не покорное следование определенным идеологическим установкам, при котором действительно научная экспертиза подменяется процедурами оправдания конкретных планируемых решений [69] . Такая цель предполагает не просто внешнее включение университетской науки в обмен экономически эквивалентными благами (финансирование со стороны общества и государства – общественно-значимый продукт о стороны университета), но ответственность и заинтересованность университетской науки и ученых, которые осознают себя в первую очередь гражданами государства.
68
Kerr С. The Uses of the University. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2001. 288 p.
69
Так происходит, если ученые, ответственные за экспертизу, изменяют философской, критической составляющей своей науки. В этом контексте уместно вспомнить кантовскую идею организации университета, в основном воплощенную в Берлинском классическом университете. Идея состоит в том, что философскому факультету, который должен был объединять все существующие направления научных исследований, кроме теологии, медицины и права, должно быть дано право критического обсуждения всех постановлений правительства и научных суждений, которые могут быть положены в основания практических действий. «Философский факультет, поскольку он обязан ручаться за истинность учений, которые он принимает или хотя бы допускает, должно мыслить как свободный, подчиненный только законодательству разума, а не законодательству правительства <…> Философский факультет может, следовательно, претендовать на право проверять истинность всех учений. Правительство не может наложить запрет на философский факультет, не действуя вразрез со своими истинными, существенными целями» (Кант И. Спор факультетов. Калининград: Изд-во Калининград. ун-та, 2002. С. 68–72).
Мы обнаруживаем, что эти две модели занимают положение «между» исследовательским и корпоративным университетом. Их идеи, которые можно обозначить как следование «социальной цели», могут быть проинтерпретированы как с позиции автономии исследовательского университета, так и с позиции гетерономии и полезности корпоративного.
Третья промежуточная модель университета определяется через целевую ориентацию на осуществление образовательной деятельности [70] . С одной стороны, она может быть соотнесена с тем, что называется массовый университет. Задача такого университета – выполнение культурной или интеллектуальной функции, создание общества просвещенных граждан, где просвещение и образование понимаются не только как приобщение к пространству образцов культуры, но и как способность создавать эти образцы [71] . Эта задача может быть соотнесена с идеей исследовательского университета, однако без акцента на развитие научного знания, что является принципиальным для последнего. С другой стороны, эта модель близка и идее университета, названного нами корпоративным, ориентированным на выполнение задач эффективности, сформулированных на экономическом языке. Так, Ж. Ф. Лиотар пишет, что в массовом университете осуществление непрерывного образования может быть рассмотрено как актуальное в свете необходимости предоставления занятости армии неработающих людей, оказавшихся невостребованными в контексте сокращения экономической потребности в человеческих ресурсах в условиях постиндустриального общества [72] .
70
Ортега-и-Гассет Х. Миссия университета. Минск: БГУ, 2005.
71
Хайдеггер М. Наука и осмысление // Хайдеггер М. Время и бытие. М.: Республика, 1993. С. 252.
72
Лиотар отмечает, что граждане, получившие образование в таком университете, несмотря на то что число их «избыточно по отношению к возможностям занятости по получаемой специальности», составляют новую необходимую общественную категорию – «получателей передаваемого знания». Их функция медиальности скрепляет сообщество и уже тем самым служит не экономическим интересам эффективности его функционирования (предоставление занятости всем членам), а национальным интересам единства общества (Лиотар Ж. Ф. Состояние постмодерна. М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 1998. С. 120–122).
Таким образом, мы обнаруживаем две крайние модели – исследовательского и корпоративного университета и три промежуточные (назовем их – университет профессионалов, экспертный университет и массовый университет). Подчеркнем еще раз, что мы рассматриваем именно идеи университета или их модели, которые более или менее отчетливым образом закрепляются в программных документах, и находят более или менее ясное выражение в конкретных жестах университетской политики в отношении науки и присутствующих системах практик научного сообщества. Поскольку мы сказали, что две модели являются крайними, необходимо остановиться на описании природы этих крайностей и показать, что стоит за принципиальным различием целей исследовательского и корпоративного университета.
На первый взгляд, кажется, что возникновение корпоративного университета может быть связано с движением к всеобщему порядку целей: транснациональное замещает национальное, широкий взгляд с позиции международного научного сообщества замещает лишь локальную целевую ориентацию культурной институции, какой является классический университет. Соответственно, и оценка эффективности в рамках первого порядка целей обеспечивает большую объективность в эпистемологическом смысле слова и большую степень демократичности в социально-политическом смысле [73] . Кроме того, апелляция к экономическим интересам, а не к «вторичным» задачам духовной сферы, как кажется, может обеспечить ясность относительно оснований существования науки, связанную с обращением к материальным условиям общественного бытия. Остановимся на этих предположениях, высказав сомнения в абсолютизации их значимости и уточнив их содержание.
73
Корпоративный или предпринимательский университет, ориентированный на заказ извне, предполагает необходимость выраженной в точных показателях отчетности перед заказчиком. В этом случае оправдано соотнесение затрат на исследование и полученный в результате их применения доход. Необходимости такого соотнесения отвечает язык цифр. Он же оказывается понятным и всем членам общества (так называемым аутсайдерам), не имеющим специальной научной подготовки, для того чтобы оценить качество, содержание научных исследований, но относящимся к университету, как к одному из социальных субъектов, включенных в ситуацию обмена благами. О проблемах объективности научной экспертизы, связанной в том числе с апелляцией к экономической эффективности, см.: Шиповалова Л. В. Индекс цитирования и объективность научной экспертизы. О том, что объективность экспертизы с определенного исторического периода соотносится с языком цифр, а также с тем, что апелляция к цифрам отражает в том числе и демократические общественные тенденции, см.: Porter T. M. Trust in Numbers: The Pursuit of Objectivity in Science and Public Life. Princeton: Princeton University Press, 1995. 325 p.
Первый аргумент, касающийся транснациональной позиции международного научного сообщества, характера научных исследований и способов организаций научных практик, не должен быть понят в качестве абстрактного. В реальности ни само содержание научных исследований, ни их оценка не могут быть рассмотрены в отрыве от того или иного национального интереса и контекста. В первую очередь это относится к гуманитарным исследованиям, которые очевидно связаны с проблематикой культуры и с определенным языком репрезентации соответствующих идей [74] . Однако можно говорить и о национальном контексте или национальном значении различного рода научных исследований [75] . В современной ситуации в качестве актуальных обсуждаются идеи мультикультурализма, диалога культур, проблем согласия, коммуникаций и т. п. Однако возможное решение этих проблем не связано с позицией транснационального «взгляда из ниоткуда». Напротив, представляется, что оно должно учитывать конкретику национальных ценностей, интересов, которые, будучи дополнены тезисом об их относительности, всегда оказываются начальной точкой возможного диалога.
74
О неслучайных сложностях, связанных с публикациями результатов социальных исследований на английском (как иностранном) языке, см. социологическое исследование: Соколов М. Восточноевропейские социальные науки на интернациональных рынках идей. [Электронный ресурс]. URL:(дата обращения: 15.10.2016).
75
О возможности соотнесения с локальным культурным контекстом современных научных исследований в Скандинавии, о национальном характере сетей «наука – государство» и «наука – промышленность» и о научных практиках, подтверждающих существующий локальный культурный характер, см. введение в тематический номер по данной теме: Asdal K., Gradmann Ch. Introduction: Science, Technology, Medicine – and the State: The Science-State Nexus in Scandinavia, 1850–1980 // Science in Context. 2014. № 27 (2). P. 177–186. О роли науки в формировании национальной идентичности см.: National Identity: The Role of Science and Technology // Carol H. E. & Johnson A., (eds.) Osiris. New series. Vol. 24. Chicago: Chicago University Press, 2009. О значении популяризации науки в процессах складывания и поддержания культурного национального сообщества см. введение в тематический номер по данной теме: Schirrmacher A. Introduction. Communicating Science: National Approaches in Twentieth-Century Europe // Science in Context. Vol. 26. Iss. 3. 2013. Р. 393–404. Следует подчеркнуть также, что функционирование предпринимательского или корпоративного университета часто имеет своей целью и очевидным результатом именно развитие конкретного региона, хотя понятно, что эти результаты могут быть использованы и в более широком контексте (об этом см.: Социальные проблемы российских корпоративных университетов // Современное российское образование. Проблемы и перспективы развития.)
Второй аргумент касается прозрачности оценочных процедур, если они связаны с языком результативности, с количественными показателями и в конечном итоге с ценой (стоимостью) исследования. Здесь следует сказать, что, с одной стороны, такого рода требования – апелляция к количественным показателям – могут, конечно, отвечать интересам заказчика, оценивающего результат исследований на основании сравнения собственной возможной прибыли и затрат [76] . С другой стороны, когда речь идет об определении задач исследования и, соответственно, ожидаемых результатов, следует усомниться в том, могут ли конкретные требования, звучащие со стороны сколь угодно крупных предприятий, определять направление развития фундаментальной науки. Более того, даже формулировка тематик прикладных разработок должна иметь в основании понимание возможностей конкретной науки их осуществить, а значит, предполагает первичную роль самой науки в определении направления развития исследований. Язык экономического интереса всегда остается языком конечных целей и задач, тогда как научное исследование ориентируется в первую очередь на бесконечную задачу развития, связанную с проблематизацией, описанием и объяснением предметности, а не с практическим ее использованием. Эти два жеста – использование научных результатов и углубление познания научной предметности – ориентированы в различных направлениях. Вопрос о взаимном подчинении практических и теоретических целей науки может быть переведен в вопрос о конечных целях использования результатов и бесконечных целях развития. И коль скоро мы продолжаем определять европейское человечество через понятие техногенной цивилизации, бесконечность целей, задающая возможность сохраняющейся инновационности, остается более значимой [77] .
76
Следует отметить, что порой использование только количественной оценки может свидетельствовать о невозможности или нежелании задействовать иного рода оценочные процедуры. Так, невозможность экспертной качественной оценки может быть связана с тем, что у научного сообщества отсутствует достаточное финансирование, позволяющее подтвердить сделанные выводы. Тогда обещание скорой прибыли компенсирует отсутствие достаточной содержательной достоверности. Количественная оценка возможной эффективности подменяет отсутствие экспертного свидетельства. Понятно, что такое положение дел не может быть оценено ни как практически допустимое, ни как морально оправданное.
77
Это конечно не означает, что понятие инновационной деятельности, как определяющее дух европейской культуры, в настоящее время не может быть поставлено под вопрос и подвергнуто сомнению в качестве движущей силы. Однако следует всерьез задуматься о том, что следует из альтернативной ориентации «на конечное», и готовы ли мы принять ответственность за смену этой ориентации.