Чтение онлайн

Это он — логик ex professo (логик-профессионал) осуществляет в своем лице «самосознание» того «мышления», которое осуществляет не отдельный индивид наедине с самим собой, а только более или менее развитый коллектив индивидов, связанных в одно целое узами языка, обычаев, нравов и норм, регулирующих их отношения к «вещам»; в его лице и осуществляется «самопознание» того самого мышления, которое обнаруживает себя прежде всего не столько в немом монологе, сколько в драматически-напряженных диалогах и в результатах таких диалогов, в некоторых общих выводах из уроков столкновений между «мыслящими индивидами», в некоторых «правилах», которые они в итоге устанавливают в качестве общеобязательных, в нормах быта и работы, морали и права, в законах науки и заповедях религии, и т. д. и т. п.

Он, логик-профессионал, и олицетворяет собою процесс осознания тех форм, схем и законов, в рамках которых осуществляется это — коллективно осуществляемое — мышление. Мышление, реализующее себя не только в монологах и диалогах, но и в сознательно-целенаправленных поступках, в формировании вещей и в протекании исторических событий, короче говоря, в процессе созидания предметного тела цивилизации, «неорганического тела человека». Мышление, которое — как предмет исследования — противостоит логику вовсе не в образе психофизиологического процесса, протекающего под черепной крышкой отдельного индивида, а как всемирно-исторический процесс развития науки, техники и нравственности. Формы и законы развертывания этого процесса (в ходе которого индивид с его психикой действительно играет подчиненную роль, роль исполнителя, а то и орудия исполнения, вне и независимо от него назревших задач, проблем, потребностей) — и составляют для логика-теоретика такой же объективный предмет исследования, каким для астронома выступают законы движения планет, звезд и галактик…

Формы и законы мышления, понимаемого таким образом, как естественноисторический процесс, совершаемый не внутри одной-единственной головы, а только внутри миллионов голов, связанных сетью коммуникаций как бы в одну голову, в одно «мыслящее» существо, находящееся в непрестанном диалоге с «самим собой» — они то как раз и составляют объективный предмет Логики в ее гегелевском смысле. Этот вполне реальный предмет и является прообразом гегелевского «бога» — объективного Понятия, Абсолютной Идеи.

За этими мистическими титулами везде кроется реальное человеческое мышление, каким оно выступает перед абстрактно-теоретическим взором логика-профессионала, т. е. исключительно в его всеобщих, очищенных от всего «частного», характеристиках. И та фразеология, в облачении которой этот реальный предмет выступает перед нами на страницах «Науки логики», поддается вполне рациональной расшифровке как в общем, так и в частностях. Но при одном условии — если эта расшифровка, эта перекодировка производится с точки зрения материалистического взгляда на тот же самый предмет, на мышление в вышеобрисованном понимании, а не в том понимании этого слова, которое предлагается психологией или, например, неопозитивистской «логикой науки».

Если под «мышлением» понимать что-то другое, скажем, субьективно-психическую способность и деятельность, протекающую в отдельной голове, и потому непосредственно фиксируемую в виде и образе «немой речи», «немого монолога», в виде и образе «высказывания» и цепочки таких «высказываний», и сопоставлять гегелевскую Логику с так понимаемым «мышлением», то она и в самом деле покажется чистым и абсолютным мистическим бредом, описанием «несуществующего предмета», выдуманного объекта — и только,

Если же сопоставлять гегелевское изображение с тем самым предметом, который в ней на самом деле и изображен — с мышлением, реализованным и реализуемым в виде Науки и Техники, в виде реальных поступков и действий человека («мыслящего существа», «субъекта»), целенаправленно изменяющего как внешнюю природу, так и природу своего собственного тела, то в труднопонимаемых оборотах гегелевской речи сразу же начинает просматриваться смысл куда более земной и глубокий, чем в псевдоздравомыслящей «логике науки».

Одновременно с этим становятся заметными и те «белые пятна», которые зияют в гегелевском изображении этого реального предмета, мышления, и которые Гегель вынужден маскировать вычурными оборотами речи, иногда даже просто с помощью лингвистической ловкости и непереводимой на русский язык игры немецкими словами, доставляющей массу мучений переводчикам его «Науки логики».

Дело в том, что идеализм, т. е. представление о «мышлении» как о всеобщей способности, которая лишь «пробуждается» в человеке к самосознанию, а не возникает в точном и строгом смысле на почве определенных — вне и независимо от него складывающихся — условий, приводит к ряду абсолютно неразрешимых проблем и внутри самой логики. И эти-то неразрешенные им, а на почве идеализма и принципиально неразрешимые, проблемы Гегель и вынужден «решать» чисто-лингвистическими средствами, т. е. просто увиливая от них с помощью иногда остроумных, иногда — просто невразумительных оборотов речи.

Всмотримся чуть пристальнее в его понимание мышления. Гегель безусловно делает колоссальной важности шаг вперед в его понимании, когда устанавливает, что это «мышление» осуществляется отнюдь не только в виде «слов» и «цепочек слов» («высказываний» и «силлогизмов»), но и в виде «дел», в виде поступков человека и актов его труда, деятельности, непосредственно формирующей естественно-природный материал. В соответствии с этим «формы мышления» — как логические формы — и понимаются им как всеобщие формы всякой активно-целенаправленной деятельности человека, в каком бы материале в частности они ни «воплощались», будь то слова или вещи.

Логическая категория (логическое понятие) — это абстракция, одинаково охватывающая обе частные формы выражения «мышления вообще», и потому, естественно, равно игнорирующая «специфические особенности» каждой из обеих форм, взятых порознь. Именно поэтому в ней и выражена «суть речей и вещей» — а не только «вещей» и не только «речей», внутренняя форма движения и того и другого. В «логосе» — в «разуме» — выражены в логическом аспекте (в отличие от психологически-феноменологического) одинаково «Sage und Sache» — «вещание и вещь», или, скорее, «былина и быль» [10] .

Кстати — весьма характерный для Гегеля (пример) игры словами, игры, высвечивающей однако генетическое родство выражаемых этими словами представлений. «Sage» — сказывание, сказание, вещание — откуда «Сага» — легенда о подвигах, былина; «Sache» — ёмкое слово, означающее не столько единичную чувственно-воспринимаемую вещь, сколько «суть дела», «положение вещей», «существо вопроса», фактическое положение дел (вещей), всё то, что есть или было на самом деле, «быль». Русскому слову «вещь» буквально соответствует в немецком языке «Das Ding». Эта этимология используется и в «Науке логики» для выражения очень важного оттенка мысли, который в ленинском переводе и в ленинской — материалистической — интерпретации звучит так: «С этим введением содержания в логическое рассмотрение предметом становятся не «Dinge», a «die Sache, der Begriff der Dinge. — He вещи, а законы их движения, материалистически» [11] .

Однако же, делая колоссальнейшей важности шаг вперед в понимании «логических форм» мышления, Гегель останавливается на полпути и даже возвращается назад, как только перед ним встает вопрос о взаимоотношении указанных «внешних форм» мышления, — чувственно-воспринимаемых предметных форм «воплощения» деятельности духа (мышления), его «наличного бытия» или «существования», в которых он — мыслящий дух человека — становится для самого себя предметом рассмотрения.

Отказываясь считать слово (речь, язык, «сказывание») единственной формой «наличного бытия духа», Гегель, тем не менее, продолжает считать его преимущественной, наиболее адекватной своей сути, формой, в виде которой мышление противополагает себя самого — себе самому, чтобы рассмотреть само себя как нечто «иное», как некоторый отличный от самого себя предмет, чтобы на само себя взглянуть как бы со стороны.