Чтение онлайн

Вот что, к примеру, писал в 1825 г. в статье «Успехи геогнозии» в начавшем издаваться «Горном журнале» профессор Петербургского Горного кадетского корпуса Д.И. Соколов: “До-гадки людей, даже и самые остроумные, коль скоро оные не согласны со Священным писанием, должны быть отвергаемы, как сущая ложь: ибо токмо свидетельство Господне верно” [229] . С 24 октября 1817 г. Министерство народного просвещения стало именоваться Министерством духовных дел и народного просвещения. Его идеологом стал товарищ министра М.Л. Магницкий. “Счастлива была бы Россия, – писал он, – если бы можно было так оградить ее от Европы, чтобы и слух происходящих там неистовств не достигал бы до нас… Благоразумная цензура, соединенная с утверждением народного воспитания на вере, есть един-ственный оплот бездне, затопляющей Европу неверием и развратом” [230] . В 1819 г. он инспектировал Казанский университет и доложил, что там “материалистические идеи”. Этого было достаточно, чтобы изгнать из университета профессоров Е.В. Врангеля, Ф.К. Броннера и др. В 1821 г. попечитель Петербургского учебного округа, гвардии сержант в отставке Д.П. Рунич, посетив столичный университет, нашел его рассадником крамолы. Тут же «удалили» из университета профессоров А.П. Куницына, А.И. Галича, К.И. Арсенева, К.Ф. Германа, Э.В. Раупаха и др. Причем их же коллеги, устроив профессорское судилище (вот где эмбрионы будущих судов чести, товарищеских судов и прочих публичных издевательств), запретили этим профессорам преподавание где бы то ни было, их труды изъяли из библиотек. По аналогичной схеме в 1820 г. разгромили Харьковский университет. Все это резко девальвировало и без того крайне низкий уровень подготовки студентов, не говоря уже о научных исследованиях университетской профессуры [231] .

Начиная с этого времени Александр I правил вполне в духе будущего Николая I. Все было выхолощено, все благие начинания «раннего Александра» были напрочь забыты. В стране, к радости М.Л. Магницкого, поселился “страх Божий” [232] .

Ничего не изменилось и к концу 40-х годов. 1 декабря 1848 г. Д.П. Бутурлин, военный историк, председатель тайного «Комитета для высшего надзора за духом и направлением печатаемых в России произведений» предложил, – видимо для простоты – закрыть все университеты. “Многие считали это несбыточным… – записал в своем дневнике А.В. Никитенко. – Они забыли, что того только нельзя закрыть, что никогда не было открыто” [233] . Еще одна выдержка из его дневника: 7 января 1849 г. прошла молва о закрытии Петербургского университета: “… но ведь закрыть Университет, значит, уничтожить науку, а уничтожить науку – это безумие в человеческом, гражданском и государственном смысле. Во всяком случае ненависть к науке очень сильна… Они забывают, что науке единственно Россия обязана, что она еще есть, и нельзя же в самом деле выбросить из ее истории целых полтораста лет!… В России много происходило и происходит такого, чего нет, не было и не будет нигде на свете. Почему же не быть и этому? ” [234] .

Князь П.А. Ширинский-Шахматов, товарищ министра народного просвещения С.С. Уварова, писал Николаю I, что следует радикально изменить преподавание в университетах, чтобы “все положения и выводы науки были основываемы не на умствованиях, а на религиозных истинах” [235] . Все же, что шло вразрез с «генеральной линией» нещадно изгонялось и запрещалось. На профессора Московского университета К.Ф. Рулье завели целое дело за публикацию книги «Жизнь животных по отношению ко внешним условиям». Ее изъяли из продажи, вырезали заключительные страницы, где излагались выводы автора, заменили их новыми и в таком виде допустили до публики. Профессор безмолствовал. Да, люди думающие впали в прострацию, наступила интеллектуальная кома. Историк Т.Н. Грановский писал: “Сердце беднеет, верования и надежды уходят. Подчас глубоко завидую Белинскому, вовремя ушедшему отсюда… Если б не жена” [236] .

Разве возможно было в таких условиях обеспечить научную проработку технических проблем развивающегося производства? Нет, конечно. Причины подобной аномалии мы уже знаем. И все же – еще одна.

При всем при том, что наука в России всегда была государственной, но само занятие наукой не считалось делом государственного и общественного значения (еще одна «особость»). Это было личным делом тех, кто посвятил свою жизнь служению Истине. К тому же на полное общественное равнодушие к науке накладывался сильный административный гнет, что и определяло «научный климат». “На каждом шагу, – писал В.И. Вернад-ский, – мы чувствуем тот вред, какой наносится дальнейшему научному развитию в нашей стране… отсутствием в этой области исторической перспективы” [237] .

Аукнулось это довольно быстро. Уже к середине XIX века стала вырисовываться резкая диспропорция между научным потенциалом и наличной материально-технической базой. Наука все же развивалась, но результаты научного поиска оставались только достоянием ученых трудов Академии наук, более они никому были не нужны. Промышленники же предпочитали покупать готовую технику в Европе, чем раскручивать бюрократический маховик в собственной стране. Одним словом, между чисто академической деятельностью и запросами промышленности начинала вырастать непробиваемая стена. Этот тезис мы проиллюстрируем одним, зато наиболее выразительным, примером.

Речь пойдет об истории организации в России государственной геологической службы.

… Существуют два вида зависимости науки от государ-ства: идеологическая и финансовая. Наиболее идеологически зависимыми всегда были науки гуманитарные: философия, история, психология. Что касается финансовой зависимости, то здесь в полной государственной кабале оказывается геология, вне государства она вообще существовать не может.

Объясняется это достаточно просто. Каждое государство, заинтересованное в нормальном экономическом развитии, долж-но знать: на какие полезные ископаемые оно может рассчитывать. Чтобы получать исчерпывающую информацию по этому вопросу, оно содержит на средства бюджета так называемую геологическую службу, т.е. систему геологических учреждений разного профиля, ведущих планомерное изучение недр и составляющих государственные геологические карты. Эти карты – глаза геолога. Глядя на них, он может с определенной вероятностью сказать, в каком районе какие полезные ископаемые могут встретиться. Затем туда выезжает разведочная экспедиция и уже ведет поиск того, что было предсказано по карте. Если найдут, то за дело берутся геолого-разведчики: они бурят скважины, пробивают горные выработки и в итоге дают заключение – стоит или нет начинать здесь добычу найденного сырья, либо его следует поискать в другом месте, где оно будет лучшего качества, в большем количестве да еще поближе к морскому порту или железной дороге.

Казалось бы, вопрос ясен. Уж кто-кто, а геологи такой громадной державе как Россия крайне необходимы. С ними государство должно считаться, к их голосу уважительно прислушиваться. Казалось бы…

В.И. Вернадский писал по этому поводу: “… естественные производительные силы страны, с одной стороны, недостаточно исследованы. Они настойчиво требуют энергичной и организованной творческой исследовательской научной работы. А с другой стороны, то, что известно, не проникло в достаточной степени в мыслящую среду русского народа и общества. Свобода от науки в этой области не только народа, но и русской интеллигенции поразительная. Ее, конечно, и надо было ждать, раз история показала, что при колоссальных естественных богатствах Россия… нищенски бедна” [238] .

Да… «умом Россию не понять». Чтобы читатель убедился в правоте Тютчева, расскажем о всех перепитиях борьбы русских геологов, пытавшихся в течение долгих лет вдолбить в головы правительственных чиновников очевидную пользу для России государственной геологической службы [239] .

Россия и в этом деле дала обойти себя многим странам Европы на несколько десятилетий. Так, в Великобритании геологическая служба была создана в 1832 г., в Австрии – в 1849 г., во Франции – в 1855 г., в Швеции – в 1858 г., в Финляндии – в 1865г., в Италии – в 1868 г., в Венгрии – в 1872 г., в Германии – в 1873 г., в Бельгии – в 1877 г.

У России были объективные причины и, прежде всего, социально – экономического характера, задержавшие создание государственной геологичес-кой службы. Ведь организация такой службы – прямое следствие перехода страны на рыночный путь развития, сопровождающийся бурным ростом промышленности, которая в свою очередь требует постоянного прироста сырьевых ресурсов, что обеспечить усилиями добровольных научных обществ, Академии наук, а тем более отдельных ученых-энтузиастов невозможно. Неслучайно, именно в Англии – первой стране, где сложились новые экономические отношения, была создана и первая в мире государственная геологическая служба. Россия в этом отношении явно отставала, а когда к 60-м годам XIX века дотянулась до нужного уровня, новое прогрессивное начинание натолкнулось на глухую стену непонимания и неприятия бюрократического аппарата, образумить который луч-шим геологическим силам того времени не удавалось долгие годы.

Много лет спустя академик Ф.Н. Чернышев напишет по этому поводу Великому князю К.К. Романову: “Как пример бюрократического понимания науки в России приведу, что вопрос о создании центрального геологического учреждения чуть ли не был отклонен вследствие категорического заявления Министерства финансов, что в России нет землетрясений, а потому ей нет надобности в правительственном геологическом институ- те” [240] .

Между тем Россия более других стран нуждалась в геологической службе как самая крупная, одна из самых отсталых и в то же время богатых природными ресурсами держав.

В то время под геологической службой понималось составление по единой методике государственной геологической карты страны, являющейся паспортом сырьевых ресурсов, документом, фиксирующим состояние геологической науки. Таким образом, геологическая служба использовала новейшие достижения науки и одновременно стимулировала ее дальнейший прогресс; она, не занимаясь собственно разведкой полезных ископаемых, создавала необходимую документальную базу поисково-разведочных работ.

Первым из русских геологов, кто осознал необходимость монополизации государством геологосъемочных работ, был ака-демик Г.П. Гельмерсен. В 1863 г. он поместил в «Горном журнале» статью «Современное состояние геологии в России», где впервые высказался за скорейший перевод всех геологических работ под государственный контроль. Гельмерсен писал: “Для выполнения столь обширных задач (речь идет о систематическом исследовании геологического строения страны. – С.Р.) потребно большее число сведующих лиц, и только действительно государственным геологам, которые бы работали безостановочно и по общему плану,… удастся выполнить этот труд, к которому стремятся у нас без достаточных средств” [241] .