Чтение онлайн

Далее события развивались удивительно быстро. Трудно указать причины столь резкой перемены позиции чиновников из Министерства финансов. Но если обратиться к тексту проекта и учесть, что он практически не отличается от проекта 1876 г., который был отклонен, то ответ, как мне кажется, ясен. В.И. М"eллер нашел удачный финансовый маневр, который и решил исход дела.

8 декабря 1880 г. поступило Высочайшее разрешение на внесение Устава Русского геологического института в повестку дня заседаний Государственного Совета, а 18 декабря управляющий Министерством государственных имуществ направил проект Устава на согласование с министром финансов, главноуправляющим II отделением императорской канцелярии, государственным контролером и управляющим Министерства народного просвещения. Сделав лишь незначительные замечания, все эти ведомства приняли проект. Однако на переписку ушел почти год. Лишь 16 октября 1881 г. «Записку» с проектом Русского геологического института препровождают государственному секретарю для внесения ее в Государственный Совет.

7 ноября 1881 г. проект обсуждался в Государственном Совете, который также не увидел препятствий к его утверждению. На этой стадии прохождения «Записки» в нее были внесены окончательные редакционные поправки. В частности, Государственный Совет заключил, что, поскольку проектируемому “уч-реждению придается характер учено-административный, Департаменты (законов и государственной экономии – С.Р.) предпочитают присвоить ему наименование не института, связанное у нас с понятием об учебном заведении, а КОМИТЕТА, что соответствовало бы установившейся в нашем законодательстве терминологии” [252] . Из этих же соображений Совет института заменили на Присутствие. Государственный Совет ограничил права Присутствия, предоставив право назначения на любые должности в Геологический комитет лично Министру государственных имуществ, даже вопреки решению Присутствия. Был изъят из компетенции Присутствия и вопрос об увольнении геологов. Старших геологов Комитета приравняли к профессорам, но не университетов (у них было выше пенсионное обеспечение), а Горного института. В остальном предложенный на обсуждение проект Устава и штатов остался без изменений. В январе 1882 г. соответствующие документы были утверждены Александром III и вступили в силу.

Итак, после почти 20-летней бюрократической возни было найдено оскорбительное по сути решение: Геологический комитет создать, но не выделять для его работы ни одной копейки из казны, а передать ему те суммы, которые ранее имел Горный департамент; не предоставлять ему своего помещения, а обязать Горный институт приютить Комитет у себя под крышей. И, наконец, главная дикость: штат Комитета утвердили в составе 8 человек, что было полным нонсенсом, если учесть российские просторы.

Так в России делались дела государственной важности и таким манером правительство реально заботилось о развитии науки. Свою никчемность наука ощущала даже в решении проблем прямой государственной важности, когда правительство, казалось бы, само должно было проявлять инициативу, ибо от взаимодействия науки и промышленности в деле освоения природных ресурсов непосредственно зависело благосостояние страны. Но не будем забывать: речь идет о России…

То, что наука – система жесткая и авторитарная хорошо известно. Жесткость задана изначально конечной целью науки – поиском Истины, а авторитарность предопределяется тем, что истина покоряется только людям талантливым и одержимым. Именно они всегда являются лидерами зримого или незримого научного коллектива [253] . Однако кроме понятия «ли-дер» есть еще одно, не менее значимое – чиновник от науки. Именно он является реальным руководителем, управленцем и от его управленческого таланта зависит главное – возможность ре-ализовать свои способности рядовыми научными работниками. У каждого чиновника есть свой начальник – чиновник большего калибра, и вся эта чиновничья армада складывается в непроницаемую паутину, под которой барахтается ученый.

В России чиновничья паутина во все времена обладала двумя особенностями: во-первых, чем более высокий пост занимал чиновник, тем ниже был его уровень профессиональной компетенции и, во-вторых, непосредственным делом занимались чиновники нижних ступеней, а чиновная элита служила лишь политическим рупором власти. Все же вместе были заняты деформацией политики в практические дела. А так как российский чиновник всегда уверен, что его распоряжения следует исполнять не рассуждая, как армейский приказ, то в чести у него те, кто смотрит не мигая и исполняет, не рассуждая. Когда у министра народного просвещения И.Д. Делянова спросили: “отче-го философ В.С. Соловьев не профессор? – У него мысли “ – сказал министр [254] .

Отмеченные особенности – не результат сегодняшнего кабинетного анализа. Они лежат, что называется, на поверхности, а потому замечались всегда. С первого «номенклатурного» назначения президентом Академии наук 18 – летнего юноши К.Г. Разумовского в 1746 году стало ясно, что наука, а чуть позднее и высшее образование, отдаются «на откуп» людям верным, в первую очередь, власти, а уж затем делу, коим они поставлены управлять. По этой причине российское чиновничество никогда не пользовалось уважением тех, кем оно руководило. И чем выше пост, тем это уважение меньше.

“Главный враг в России – чиновник во всех видах и формах. – Записывает 8 апреля 1900 года в своем дневнике В.И. Вернадский. – В его руках государственная власть, на его пользу идет выжимание соков из народной среды… Эта гангрена еще долго и много может развиваться” [255] .

Мы отмечали уже, что одной из сущностных «особос-тей» России является не ее плавное эволюционное развитие, а эпизодические реформы, призванные это развитие подхлестнуть. И начинались они не тогда, когда предельная разбалансированность политической, экономической и социальной систем как бы подсказывала сама, что пришло время что-то делать, а когда во главе государства оказывался монарх, реформаторские притязания которого соответствовали его внутренним нравственным обязанностям.

Вообще говоря, «реформаторами» были все российские государи, ибо во все времена ощущалась необходимость в каких-либо переменах. Каждый из них вводил некие новшества в русскую жизнь, пытался что-то изменить, что-то скорректировать. Однако лавры «реформатора» достались всего двум царям: Петру I и Александру II, ибо именно они, каждый по своему, изменили русскую жизнь до неузнаваемости.

В частности, Александр II, что стало ясно уже в его время, взвалил на себя непосильную ношу, ибо у него не хватило твердости обуздать русское общество, пошедшее вразнос благодаря неуправляемой лавине реформ. К тому же он не обладал решающим качеством любого преобразователя – умением подбирать кадры чиновников для практической реализации своих начинаний. Все современники дружно писали о “бездарных”, “трусливых”, “тупых” министрах правительства Александра II, а для чиновников рангом ниже вообще не находили подходящих благозвучных эпитетов в русском языке.

Любопытно следующее. Каждое новое царствование, как правило, начиналось корректировкой политического курса и формированием нового правительства [256] . Однако основная масса чиновников оставалась на своих местах. Ранее они слепо выполняли одни команды, теперь были готовы с той же безоглядно-стью исполнять другие.

Так, историк М.Н. Погодин, один из идеологов нико-лаевского царствования, мыслями которого во многом пропитаны конкретные шаги «охранительного» режима, сразу после смерти Николая I вдруг «прозрел» и стал советовать Александру II реформы невиданного размаха. “Надо вдруг приниматься за всё”, – писал он императору еще в 1856 г. [257] .

Александр II и принялся: вдруг и за всё. Указы, циркуляры и постановления сыпались как из рога изобилия, но попадая к тем, кому надлежало их исполнять, вдруг сразу менялись до неузнаваемости. Все это видели и возмущались. А потому Высочайшие благодеяния на поверку оказывались просто издевательством над здравым смыслом, касалось ли это университетского образования или свободы печати.

Про науку же Александр вообще забыл. Ему было не до науки. Взявшись за глобальную реформацию страны, он, вероятно, думал, что все остальное – и наука в том числе – само выправиться под воздействием главных реформ. Но этого не случилось и случиться не могло. Более того, именно при Александре II еще более снизилось финансирование науки, а Академией наук стали управлять и вовсе никчемные министры народного просвещения. В чем же дело?