Чтение онлайн

Эта косноязычная цитата – вся из «штампов». Ни одной собственной мысли, только набор пропагандистских клише из советской печати. Такое впечатление, что язык перестал быть продуктом мыследеятельностной системы, он превратился в лоскутное одеяло, сшитое из газетных вырезок. Иного языка не стало. Иной язык был опасен. Нельзя было задавать «прово-кационные вопросы» по поводу «социалистического строительства», «года великого перелома», «народного хозяйства», «клас-совой борьбы». Но и обходиться без этих штампов было невозможно.

Подобный языковый тоталитаризм наглядно, кстати, объясняет, почему многие умные люди, еще недавно не знавшие и не говорившие ничего подобного, вдруг, как после гипнотического сеанса, все и сразу забарабанили одними и теми же словами. Страх страхом, но не он один обратил людей в новую веру. Его надежным союзником стал все тот же язык.

Когда с утра до ночи из всех щелей слышишь одни и те же речевые обороты, их перестаешь замечать, над ними не надо думать; а когда они как-то исподволь вдруг превращаются в твое собственное достояние, начинаешь относиться к ним с неким даже глубокомыслием и почтением. В них хочется верить. Они становятся истинными. Любой отход от штампа уже режет ухо, настораживает. Поневоле начинаешь искать в этих словах какой-то скрытый смысл, а он всегда отдает душком антисоветчины. Так незаметно для себя умные люди втягивались в словесную наркоманию. А слова рождали веру. Вера – надежду и уверенность. Люди превращались в правомерных «бойцов идеологического фронта».

Вероятно, этим можно объяснить, что почти сразу после того, как Академия наук стала на “путь социалистического строительства”, все академики заговорили на некоем новом языке. Его не смогли выучить (по причине старости, разумеется) только Карпинский, Павлов, Вернадский да еще несколько «бур-жуазных ученых». Все остальные, в том числе и надевшие академические мантии в 1929 году, освоили его превосходно.

После 1929 г. Академия наук стала подлинно советской. И хотя название свое она сменила еще в 1925 г., Академией наук СССР с полным правом ее можно назвать только с «года великого перелома». Обратная метаморфоза случилась в 1991 г., когда она, обретя старое название – Российская Академия наук, по сути осталась подлинно советской. Тут ничего удивительного нет, ибо переклейка этикеток не затрагивает качество продукта.

… 21 декабря 1929 г. Президиум направил верноподданический адрес Сталину по случаю 50-летия лучшего друга ученых, Академия подписала договоры о социалистическом соревновании с Украинской и Белорусской Академиями наук, чего ранее не могло присниться даже в дурном сне; ученые во главе с президентом Карпинским стали выезжать на ленинградские заводы, демонстрируя свою близость рабочему классу. К такой поведенческой демагогии теперь относились вполне серьезно. Даже академические журналы писали о ней с б'oльшим восторгом, чем о конкретных научных открытиях [421] .

В практику работы Академии стали входить и показушные сессии. В 1931 г. сессия на тему: «Что может дать наука для осуществления лозунга: догнать и перегнать капиталистические страны». Она прошла в Москве. В ноябре того же года еще одна сессия (на этот раз в Ленинграде) на тему: «Производственные ресурсы и перспективы развития производительных сил Ленинградской области». Сессия работала в Большом зале Ленинградской филармонии. И хотя она была домашней, по сути также оказалась выездной: 35 бригад академиков (!) посетили промышленные предприятия города. С одной из них выезжал и 85-летний президент Карпинский. Пришлось ему возглавить еще одну выездную сессию в 1932 г. На сей раз она прошла в Свердловске. Ее тема «Проблемы Урало – Кузбасского комбината». А осенью того же года в Ленинграде еще одна сессия Академии. Посвятили ее 15 годовщине ВОСРа. И вновь Карпинский на заводах «Красный путиловец» и «Русский дизель».

Стала привычной и самолюбия ученых не задевала специфическая забота большевиков о науке. За ученых все их проблемы теперь решались в Кремле. Там корректировали в нужную сторону очередную редакцию академического устава. Академики лишь поднимали в единодушном согласии руки на Общем собрании.

15 июля 1936 г., не дожив полгода до 90-летия, скончался мудрый Карпинский. Нового президента Академии наук «подо-брали» заботливые хозяева. Им стал ботаник В.Л. Комаров. С ним большевистским вождям хлопот никаких не было. К тому же и вице – президентами утвердили своих: старых большевиков Г.М. Кржижановского и Н.П. Горбунова. С этих пор и до само-го трагикомического финала коммунистической эпохи президентов Академии отбирали по картотеке Общего отдела ЦК. Как вспоминал один из последних таких президентов академик А.П. Александров, если бы не тайное голосование академиков, то президента Академии наук просто бы назначало Политбю- ро [422] . Однако формальностей тайного голосования после 1929 г. коммунисты более не боялись. Осечек никогда не было. Советскую науку уже прочно сцементировала коммунистическая иде-ология и она верно ей служила…

Можно сказать, что мутация русской науки в науку советскую продолжалась до тех пор, пока инстинкт самосохранения научного сообщества не привел к тому, что его интеллект смог усыпить совесть. Когда это свершилось, науку с полным правом можно было называть советской, ибо методология познания была заменена идейными указаниями, а на-учный социум стал служить не истине, а услуживать власти.

Направленность этого процесса стала заметной еще в начале 20-х годов, когда ученые для обоснования своих позиций охотно апеллировали к марксизму, как к арбитру в разрешении научных споров, причем делали это задолго до того, как подобные реверансы стали обязательными. От ученых еще ничего подобного не требовали, а они уже клялись в верности идеям марксизма [423] . Когда же в конце 20-х – начале 30-х годов политический и идеологический контроль над мыслью попросту убил ее и в научной среде мгновенно и как бы из ничего выросли апостолы «спущенной правды», бдительно охранявшие интерпретационное поле науки, советская наука охотно перелицевалась в квазинауку [424] . Не давая жесткого определения этому понятию, скажем, что теории, доктрины и учения квазинауки «работали» только в рамках советской науки, мировой же наукой они не признавались вовсе. Квазинаука может существовать только в отравленной политикой среде. Поэтому по отношению к мировой науке советская наука 30-х – 50-х годов стала своеобразной «альтерна-тивной наукой». Но так, впрочем, считали лишь советские ученые. Для мирового же научного сообщества подобная наука рас-ценивалась не иначе, как антинаука [425] .

Рассмотрим теперь более внимательно сам механизм обезмысливания науки. Заметим, кстати, что данный исторический отрезок бытия нашей национальной науки в определенном смысле является определяющим и для нашего времени, ибо страх, самодовлевший в 30 – 50-х годах впоследствие мимикрировал в откровенный цинизм, а полностью выкорчеванные традиции гуманитарного воспитания привели к тому, что общий культурный уровень общества был не только ниже всякой критики, но являлся скорее “величиной отрицательной”, ибо традиционно гуманистическую русскую культуру вытеснили партийные науки [426] .

Если в 20-х годах рабфаковцев обучали еще остатки «буржуазных ученых», то уже в конце 40-х годов все командные посты в науке заняли эти бывшие рабфаковцы, а в 50 – 60-х годах – их ученики. Готовить же они могли только себе подобных. Так что с наступлением хрущевской «оттепели» откровенный маразм периода взбесившегося ленинизма лишь сменился не менее откровенным цинизмом, который впоследствии только окреп.

Итак, отсечение мысли привело к тому, что советская на-ука на долгие десятилетия стала обезмысленной. Это не означает, что в те годы не было крупных научных достижений. Они были, разумеется. Но, во-первых, КПД научного поиска стал чрезвычайно низким; во-вторых, научными открытиями могли похвастаться лишь те ученые, чья вотчина была практически недосягаемой для большевистской идеологии и более того, в их науке власти даже нуждались; наконец, в-третьих, любой властный гнет не в состоянии истребить тягу человека к неизведанному и как бы не тщились власти подчинить себе свободную научную мысль, до конца им это сделать не удалось.

Мера обезмысливания науки менялась в широком диапазоне: от полной ее стерилизации, что случилось с философией, до сохранения в неприкосновенности почти всего перечня научных направлений (математика). Кувалда, с помощью которой выбивалась мысль из науки, – марксистско – ленинская философия. Она легко разбивала науки гуманитарные, ибо они не имели жесткого (независимого от идеологии) теоретического каркаса, и отскакивала от теоретически развитых естественнонаучных дисциплин, истины которых были много прочнее идеологической фразеологии.

Однако идеологический диктат, выражавшийся, в частности, в запретах на работу в той или иной области знания, в зачислении многих из них в категорию «лженаук» привели к тому, что и в легально существовавших, так сказать классических, науках типа физики, химии или геологии ученые работали под дамокловым мечом идеологических ограничений. Они уже не могли доверять фактам, а тем более свободно их интерпретировать. С интерпретацией недолго было залететь в болото метафизики или – и того страшнее – в трясину идеализма. А это уже пахло отлучением от науки и можно был угодить в ГУЛаг. Поэтому, хотя наука в те годы и продолжала жить, но жизнь эта была убогой, а добываемое новое знание непременно подавалось в диалектической облатке, раскусывать которую хотелось далеко не каждому.