Чтение онлайн

«Специалисты», наподобие Кольмана, завелись внезапно и в громадном количестве. С конца 20-х годов только «диалекти-ки» могли решать, кто «творчески» использует достижения марксизма в своей работе, а кто – просто бездарный “механист”, валяющий ваньку и употребляющий марксизм лишь как конъюнктурную приправу вместо того, чтобы органично вплавить его в живую научную работу. Вот и фильтровали диалектики: кто не может, а кто не хочет. Первых учили уму – разуму, вторых сдавали «куда надо».

Не щадили никого. Чем звучней фамилия, чем более высок авторитет, тем более распалялся аппетит у диалектиков. Добро бы еще отступничество от материалистической диалектики в науке ограничивалось тиранией только в пределах научного сообщества. Тогда бы оставались хоть какие-то средства на защиту: все же, как-никак, коллеги, что-либо втолковать им – дело не безнадежное. Однако подобное отступничество рассматри-валось не как философское заблуждение, оно было равносильно политическому преступлению. Все это знали. И прежде всего те, кто выстраивал свое научное благополучие на выискивании антимарксистских установок в трудах своих коллег, прекрасно понимая, чем это может грозить их товарищам. Но удила были закусаны, идеологические вожжи натянуты и бешеный галоп советской науки сквозь годы взбесившегося ленинизма было уже не остановить.

Вошла в моду и особая философская цензура научных ра-бот. Если в них все «чисто», статьи публикуются. Если нет, возвращаются автору. А ежели этот автор – всеми уважаемый маститый ученый, то рецензент – философ редко отказывал себе в удовольствии «развенчать» знаменитость и настаивал на том, чтобы в журнале появились сразу две статьи: диалектически ущербная и тут же его – разоблачительная. Именно так поступи-ли со статьей В.И. Вернадского «О проблемах биогеохимии», посчитав, что в ней напрочь отсутствует марксистский анализ проблемы. Возмущенный ученый 24 ноября 1937 г. пишет письмо президенту Академии наук В.Л. Комарову: “Критика эта при беглом ее просмотре показалась мне научно малограмотной. Я считаю такое положение академика при печатании им трудов в Академии совершенно нетерпимым” [436] .

Как слепень, впился в Вернадского А.М. Деборин. Ему очень хотелось не облыжно обвинить ученого в «идеализме», но непременно доказать это предметно. Но как? Прием старый: вырвать из текста цитаты, да еще снабдить их множеством отточиев. Поди потом разберись, кто на самом деле Вернадский: замаскированный виталист или злостный механист. Деборин ополчился на «Биосферу» Вернадского и его статью «К основам биогеохимии». В журнале «Под знаменем марксизма», как будто специально задуманном для псевдонаучных пасквилей, «Биосфе-ру» сначала поругивали с оглядкой, но к 1930 г. разошлись во всю. Ярлыки клеили один гнуснее другого. Вернадский молчал до поры. Ввязываться не хотел. Гордость не позволяла препираться с каким-то Новогрудским или Бугаевым. Но когда за перо взялся силой внедренный в Академию наук Деборин, Вернадский молчать не стал. Не хотел он, чтобы его новый сочлен возомнил, будто ему будут спускать любую агрессивную глупость. Это главное. Переубедить же в чем-нибудь Деборина ученый не рассчитывал: он прекрасно понимал, что когда убеждения зиждятся на вере, а не на знании – занятие это бессмысленное. И все же Вернадский дал понять своему идейному противнику, что ни одну из философских концепций он никогда не разделял и не разделяет. “Мое философское мировоззрение, – пишет ученый, -… может быть охарактеризовано как философский скепсис”. И чуть далее: “Я философский скептик. Это значит, что я считаю, что ни одна философская система (в том числе наша официальная философия) не может достигнуть той общеобязательности, которой достигает (только в некоторых определенных частях) наука” [437] .

Такого рода полемика была типична для тех лет. Мы ее привели еще и потому, что в последних словах Вернадского – самая суть взаимоотношений науки и философии. Широко образованный ученый безусловно в курсе новейших достижений философской мысли, философские обобщения дают ему возможность и на свои научные проблемы взглянуть шире, увидеть свою науку во взаимосвязи с общей культурой человечества. Но придерживаться какой-то одной философской системы и строить свои исследования «под нее» – значит заведомо ограничивать свои возможности. Вряд ли найдется серьезный ученый-естественник, который находится во власти какой-то единой фи-лософской доктрины. Диалектический материализм в этом отношении философия и вовсе малополезная. К тому же она крайне агрессивна: утверждая о принципиальной познаваемости мира, она настраивает ученого не на диалог с Природой, а на односторонний диктат. И она совсем не желает считаться с тем, что уже известно множество проблем, кои наука не может разрешить принципиально. Уже одного этого вполне достаточно, чтобы перестать, наконец, воспринимать диалектический материализм всерьез.

И последнее. Советскую науку в 30 – 50-х годах обезмыслили не коммунисты. Ее обезмыслил именно диалектический материализм марксистского толка. Ибо его прямое назначение – душить мировоззренческое разномыслие.

… Историческую науку коммунисты также подмяли под себя [438] . И сделали это без особого труда. Дело в том, что история – наука в чистом виде интерпретационная. Все зависит от концептуального клея, коим скрепляются исторические факты. По этой причине истории, как таковой, не бывает, она всегда соответствует исходным позициям ученого. Потому-то и разные «истории России» у Н.М. Карамзина, С.М. Соловьева, В.О. Ключевского [439] .

Концептуальный клей большевиков – это марксистско – ленинская философия да еще пришпиленная к партийной идеологии. Заявив, что “история – наука партийная”, теоретики большевизма не то чтобы совсем уж ее обезмыслили, скорее они сделали историю России своей наукой. Для сторонников классового подхода к историческому процессу она была вполне осмысленной и стройной.

В 1928 г. М.Н. Покровский заявил без обиняков, что в исторической науке “специалисту – не марксисту грош цена” [440] . И был по своему прав. Коли оценщиками стали марксисты, то со-ответственно все им чуждое они отметали без колебаний. Историки теперь работали под «линию», под конкретные «указания», сделав из науки заказное блюдо, подаваемое к столу большевистским лидерам. И, самое поразительное, – их это не унижало, они искренне полагали, что только так и можно подходить к событиям прошлого.

Конечно, подобная «искренность» в определенном смысле была противоестественной. Она оказалась своеобразной психологической защитой интеллекта, ибо ученый не в состоянии перестать работать, даже если многое в общественной атмосфере его не устраивает. Не спасал историков и уход в далекое прошлое, ведь и те стародавние события надо было как-то толковать, а толкование обязано было быть только марксистским.

До 1932 года в истории еще практиковались дискуссии, еще сшибались иногда разные мнения. Но после 1932 года любые дискуссии в истории были прекращены. Остались лишь «проработки».

Дело в том, что в 1931 г. в редакцию журнала «Проле-тарская революция» [№ 6 (113)] поступило письмо Сталина «О некоторых вопросах истории большевизма». На него откликнулись два историка. Сталин дал им свой «ответ», в коем собственно и снял любые дискуссии в исторической науке [441] . А после появления книги Е.М.Ярославского по истории партии, в которой было “мало Сталина”, Сталин, Киров и Жданов написали свое знаменитое письмо «К изучению истории», от него повеяло “холодом смерти” [442] .

Кстати, в своем письме 1931 г. Сталин дал понять историкам, что их наука вполне может обойтись без источников; истории, мол, документы не нужны, они лишь засоряют науку и уводят мысль в сторону. Историки, работавшие в архивах, были названы “архивными крысами”, “жульническими крючкотворами”. Вывод был очевиден: документы опасны, их лучше уничтожить, вокруг них аура смерти. Стали уничтожать личные архивы. Так, были сожжены 36 писем боярина Кикина (его казнили при Петре I), личные документы Е. Пугачева, более сотни писем Петра I, горы документов XVIII века и еще многое и многое другое [443] .

В 1936 г. Н.П. Горбунов так учил историков истории: “Центральный комитет партии большевиков и персонально тов. Сталин поставили во весь рост проблему создания советской ис-торической науки. Опубликованные замечания товарищей Сталина, Жданова и Кирова по поводу конспекта учебника «Ис-тория СССР» и замечания о конспекте учебника «Новой истории» являются не только критикой этих конспектов, но и ос-новной программой для наших историков. Наша историческая наука не сумела еще применить во всей своей широте метод Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина” [444] . Разумеется, историки с воодушевлением кинулись исправлять «ошибки» своей науки. К середине 30-х годов уже не существовало привычной истории России, а была история борьбы антогонистических классов, рассматривалась она сквозь призму общественно – исторических фармаций.

До начала 30-х годов был у советских историков и свой локальный вождь – академик М.Н. Покровский. Своих вождей имели философы (А.М. Деборин), лингвисты (Н.Я. Марр) и би-ологи (Т.Д. Лысенко). Все они оказались в итоге временщиками, т.е. им была уготована участь политиков. И не зря. Никакой науки за ними не было. Была конъюнктура и интеллектуальная нечистоплотность. В их научных вотчинах хозяйничал не факт, а партийная догма. И заботились они не об открытиях, а о соблюдении идеологической чистоты. У каждого, конечно, своя судьба, причем вполне заслуженная.