Чтение онлайн

– Ты меня немного пугаешь, – сказал я, – ведь получается, что без одобрения твоего отца мне не пройти проверку, а раз ему не суждено со мной познакомиться, значит, ты меня никогда не примешь?

– Неправда. Уверен, он бы тебя одобрил. Не в том дело. Просто мне кажется, он был бы счастлив узнать, что всю эту неделю я был счастлив.

Мишель ненадолго замолчал.

– Или я слишком сильно на тебя давлю, а твоему поколению такое не нравится?

Я покачал головой и улыбнулся, будто хотел сказать: «Ничего-то ты не знаешь обо мне и моем поколении!»

– Я столько болтаю об отце, что ты, наверное, решил, что я на нем зациклен. На самом деле, я почти о нем не думаю. Но он мне снится, и сны о нем обычно милые и успокаивающие. И вот что забавно: он даже знает о тебе. Это он отсоветовал мне искать тебя по пиано-барам и велел сразу идти в консерваторию. Через него явно говорит мое подсознание.

– А ты бы в любом случае стал меня искать?

– Может, и нет.

– Вот было бы жалко.

– А ты пришел бы на тот воскресный концерт?

– Ты меня уже об этом спрашивал.

– Но ты так и не ответил.

– Знаю.

Мишель кивнул, как бы говоря: «Вот и я о том же».

После обеда он спросил, не хочу ли я опробовать пианино. Я сел, сыграл сначала несколько быстрых аккордов, потом принял очень серьезный вид и заиграл «Chopsticks»[18]. Он засмеялся. Сам не зная, что на меня нашло, я начал импровизировать на тему «Chopsticks», а после остановился и заиграл чакону в старом стиле, которую недавно сочинил Риналдо Алессандрини. Сыграл я ее прекрасно, потому что играл для него, потому что музыка эта хорошо подходила осени, потому что разговаривала со старым домом, с мальчиком, который все еще таился внутри него, и с разделяющими нас годами, которые я надеялся стереть.

Остановившись, я попросил его сказать, чем именно он занимался в моем возрасте.

– Наверное, работал в юридической фирме отца и чувствовал себя совершенно несчастным, потому что ненавидел работу и потому что в моей жизни не было никого, совсем никого, если не считать… случайных связей.

А потом, ни с того ни с сего, он спросил меня, когда я в последний раз занимался сексом.

– Обещаешь не смеяться?

– Да.

– В прошлом ноябре.

– Но это же год назад.

– И даже тогда…

Но я не закончил фразу.

– Ну, в последний раз, когда я привез кого-то в этот дом, мне было, наверное, столько же лет, сколько тебе, и он провел здесь одну ночь, и больше я его никогда не видел. – Мишель вдруг осекся. Он, видимо, сразу понял, о чем я только что подумал: я еще даже не родился, а он уже приглашал сюда любовника. Потом, меняя тему, он добавил: – Уверен, моему отцу понравилось бы произведение, которое ты сыграл.

– Почему твой отец перестал играть?

– Я никогда этого не узнаю. Он сыграл для меня только раз. Мне было лет пятнадцать-шестнадцать. Сказал, что это очень сложное произведение. К тому времени он уже окончательно потерял надежду сделать из меня музыканта. Однажды, когда мама уехала в Париж, он сидел за этим самым роялем, и вот оно прозвучало, короткое произведение, сыгранное, на мой взгляд, великолепно: «Часовня Вильгельма Телля»[19]. У меня в тот миг не осталось ни малейших сомнений, что мой отец и в самом деле замечательный пианист. Я видел много фотографий, где он во фраке сидит у рояля или стоя кланяется публике. Но я никогда не встречался лицом к лицу с ним как с пианистом. Эта дверь была закрыта. Я никогда не смогу ответить на вопрос, почему он перестал играть и почему никогда не обсуждал это. Даже когда я как-то сказал ему, что, кажется, слышал, как он играет ночью, и что музыка доносилась в мою спальню из дальнего крыла, он это отрицал. «Наверное, пластинка», – сказал он. В тот единственный раз, закончив играть Листа, он просто спросил: «Тебе понравилось?» Я не знал, что ответить, и только пробормотал: «Я очень горжусь тобой». Он никак не рассчитывал, что я скажу нечто подобное. В ответ он лишь несколько раз кивнул, но я видел, что он растроган. Потом он опустил крышку пианино и больше никогда для меня не играл.

– Вот ведь загадка.

– Но он вовсе не был закрытым человеком. После наших традиционных концертов в церкви он любил поговорить о женщинах, в особенности когда мне было лет шестнадцать-восемнадцать. Он начинал с музыки, а потом соскакивал с темы и принимался рассуждать о любви и о девушках, которых знавал в молодости; рассуждал он и о нематериальных явлениях, вроде удовольствия и желания, говорить о которых никто толком не умеет, а потому от отца по пути домой с концерта я узнал больше, чем от тех, кто должен был помочь мне постичь эти явления. Он культивировал удовольствие, хотя вряд ли моя мать имела к этому отношение. Он сам сказал мне однажды, что лучше заплатить за полчаса удовольствия с женщиной, которую ты, возможно, больше никогда не увидишь, чем несколько минут подергаться между ног у той, которая сделает тебя еще более одиноким, – с такими время проводить не стоит. Вот так он разговаривал. Странный был человек. Однажды после нашего воскресного концерта он сказал, мол, если я захочу, он знает место, где одна женщина с легкостью научит меня тому, чем взрослые занимаются вместе. Мне было и любопытно, и страшно, но он сказал, куда идти, кого спросить, и к тому же дал денег. Спустя неделю мы снова проводили вместе вечер воскресенья и смеялись по дороге домой. «Значит, это случилось?» – вот и все, что он спросил. «Случилось», – ответил я. Произошедшее еще больше нас сблизило. Несколько недель спустя я обрел удовольствие другого рода, о котором он, скорее всего, не имел понятия. Оглядываясь назад, я сожалею, что не рассказал ему об этом. Но в то время… – Он не закончил.

Спросил, не хочу ли я прогуляться.

Я ответил, что хочу.

Мишель сказал, что раньше у него был пес, с которым они подолгу гуляли и возвращались затемно. Но потом пес умер, а заводить другого Мишель не захотел.

– Перед смертью он очень страдал, поэтому я его усыпил, но повторения такого горя я не хочу.

Я не стал его расспрашивать. Однако это, конечно же, означало, что я размышляю над услышанным.

Вскоре мы приблизились к лесу. Он сказал, что покажет мне озеро.

– Оно напоминает мне о Коро[20]. Здесь всегда часов пять вечера и никогда нет солнца. На своих картинах Коро всегда рисовал красное пятнышко на шляпе лодочника – словно яркую веточку на мрачных ноябрьских полях, где никогда не ложится снег. Озеро напоминает мне о маме – все время кажется, что оно вот-вот заплачет, но рыданий не слышно. Этот пейзаж делает меня счастливым, возможно, потому что я чувствую, что он мрачнее, чем я.

Мы дошли до озера, и я спросил:

– Это здесь ты подзаряжаешь батарейку?

– Именно здесь!

Он знал, что я его поддразниваю.

Мы собирались посидеть на траве, но она оказалась мокрой, а потому, немного послонявшись по берегу, мы повернули назад.

– Не знаю, как сказать тебе об этом, но я пригласил тебя сюда по определенной причине.

– Хочешь сказать, дело не в моей внешности, или молодости, или блестящем интеллекте и даже не в моем мускулистом теле?

Он обнял меня и, полный желания, поцеловал в губы.

– Эта причина определенно связана с тобой, но, обещаю, мой сюрприз тебя удивит.

Становилось пасмурно.

– Это и в самом деле земля Коро, правда? Как всегда, скорбная. Однако настроение у меня улучшается. Может быть, потому что ты здесь, – сказал он.

– Точно потому что я здесь. Или, может быть, потому что я тоже счастлив.

– Правда?

– Я стараюсь это скрыть, разве не видишь?

Он обхватил меня за плечи, а потом поцеловал в щеку.

– Пойдем уже домой. Немного кальвадоса не помешает.

По дороге домой он сказал, что теперь моя очередь рассказывать о семье. Он, наверное, пытался показать, что не собирается все время говорить о родителях и даст мне столько же времени поговорить о моих. Но я сказал, что мне почти нечего рассказывать. И отец, и мать были музыкантами-любителями, так что я стал воплощением их мечты. Мой отец, университетский преподаватель, научил меня игре на фортепьяно, но, когда мне стукнуло лет восемь, понял, что мои возможности превосходят его. Мы втроем были исключительно близки. Родители всегда со мной соглашались, и в их глазах я не мог ошибаться. Я рос тихим ребенком, и годам к восемнадцати стало понятно, что меня привлекают и мужчины, и женщины. Сначала я ничего об этом не говорил, но всегда буду благодарен отцу: мы с легкостью обсуждали такие вопросы, которых большинство родителей не хотят касаться даже вскользь. Они с мамой расстались после того, как я поступил в институт. Думаю, они и сами не понимали, что именно я удерживал их вместе, хотя интересы их уже давно разошлись. Они вели каждый свою жизнь, и друзья у них были совсем разные. Потом однажды мама случайно столкнулась с человеком, с которым познакомилась задолго до знакомства с моим отцом, и решила переехать с ним в Милан. Отец думал, что уже никого себе не найдет, однако спустя несколько лет познакомился с девушкой, представь себе, в поезде, и теперь у них ребенок, и я крестный отец своего единокровного брата. В итоге все вполне счастливы.

– Они знают обо мне? – спросил он.

– Знают. Я сказал отцу в четверг, когда он позвонил. Миранда тоже знает.

– А они знают, что я намного старше тебя?

– Знают. Мой отец, кстати, в два раза старше нее.

Он помолчал.

– А почему ты рассказал им обо мне?

– Потому что это важно, вот почему. И не задавай лишних вопросов.

Мы остановились. Он обтер подошвы об упавшую ветку, оторвал листок и дочистил им туфлю, а потом посмотрел на меня.

– Таких милых людей, как ты, я, может быть, не встречал за всю жизнь. И это значит, что ты можешь сделать мне больно или даже уничтожить меня. Так ведь говорит твое поколение?