Чтение онлайн

Настроение моё меняется со скоростью цунами. Именно так. Только что сияло безоблачное небо, и вот оно уже затянуто бурыми тучами. Что-то тёмное поднимается во мне, ворочается тяжело, глухо, опасно. Мне кажется, я даже чувствую, как мои глаза наливаются кровью. Убить хочу. Ненавижу. Я даже толком разглядеть её не могу, так меня кроет этой ненавистью.

Неожиданно яркая вспышка бьёт по глазам. Я щурюсь и отшатываюсь, тихо матерясь сквозь зубы. На миг становится больно, но это помогает мне прийти в себя. Промаргиваюсь, и мой взгляд снова возвращается к Линаре. Вернее, к её ступням. Узким, изящным, с высоким подъёмом и аккуратными пальчиками, покрытыми ядовито-оранжевым лаком. Таким ярким, что аж глаз режет. И тут я понимаю, что на них просто падает луч солнца, проскользнувший сквозь жалюзи, и гладкие ноготки сияют, словно драгоценные янтарные капли, ослепляя меня.

Через секунду луч перемещается, и блик пропадает, а мой взгляд против воли ползёт выше по обнажённой ноге, расцвеченной полосами света и тени. И дальше: по хрупкой щиколотке, упругой икре, по острой жилке под коленкой и мягкому изгибу золотистого бедра. Наконец, мои глаза упираются в тонкий месяц простых кипельно-белых трусиков с крохотными оборочками по краям, которые огибают округлую попку и прячутся в расщелине между ног, где сминаются мелкими складочками именно там, куда мои глаза тянет, как магнитом. Она там, должно быть, такая же рыжая. Я люблю, когда у женщин лобок гладкий, без волос, но сейчас я бы пересмотрел свои вкусы.

Я облизываю пересохшие вдруг губы. Это что, мать твою, я сейчас делаю, а? Здесь моя дочь, а я как сексуальный маньяк фетишизирую на голые ноги этой шалавы, чуть ли не в трусы к ней носом лезу. Совсем очумел?! Прочь отсюда.

Я делаю осторожный шаг назад, и тут происходит катастрофа.

Линара вздрагивает и с тихим вздохом переворачивается на спину. Одна её нога так и остаётся лежать прижатая коленкой к матрасу, другая распрямляется, вытягивается, как струна до самого мыска с оранжевыми ноготками, и девочка буквально раскидывает передо мной ножки. И тогда я вижу больше, чем мне положено видеть — эти блядские оборочки… там! В потайном местечке, куда моим глазам вход строго воспрещен. То есть, был воспрещён.

Сейчас же я пирую этими самыми глазами, пожирая ластовицу белых трусиков, которая, словно сладкая глазурь к эклеру, прилипла к девичьим половым губам, повторяя их безупречную форму: бугорок — впадинка, и снова бугорок. Такой пухлый сочный бугорок, и такая манящая тёмная впадинка, скрывающая в себе так много вкусного…

Мой кадык дёргается, взгляд подпрыгивает выше, на лобок, где под белым хлопком, словно изморозь на стекле, просвечивается узенькая полоска мелких завитушек. Чёрт, у неё там точно волосы! Наверняка рыжие. Нет, я точно знаю, что рыжие. Эдакий язычок алого пламени, который так и хочется лизнуть, чтобы обжечься о запретное…

Мне остаётся только вырвать себе глаза, ибо просто отвести их от этой картины я уже не в состоянии. Никакое порно в реале мне еще ни разу в жизни ТАК не заходило. Мой лоб заливает потом, а стояк такой, что впору гвозди забивать. Рот полон слюны, которую я не успеваю сглатывать, она вот-вот потечёт у меня по небритому подбородку. Я как пацан, подглядывающий за девчонками в раздевалке. Нет, надо бежать отсюда, иначе…

Поздно.

Руки девочки взлетают вверх — она потягивается с хрустом, прогибается в пояснице, отрывая от матраса копчик, изгибается вся, как крепко натянутый лук. При этом её короткая майка высоко задирается, оголяя смуглый живот, аккуратную капельку пупка, и натягивается до предела на острых, конусообразных грудях, торчащих, как заснеженные вершины Гималаев, строго вверх. Они стремятся к солнцу, а оно к ним. Его лучи с упоением играют сейчас на этих сверкающих белизной пиках, ласкают их, целуют, а я им смертельно завидую.

Груди Линары не похожи ни на аккуратные мячики Нисар, ни на тяжелые дойки Марины. Они острые, упругие, дерзкие. Кажется, такая форма называется «пулей». И, да. Эти две пули сейчас бьют контрольным мне прямо в висок. И провалиться мне на месте, но в этот момент я слышу свой раскатистый утробный рык.

А девчонка потихоньку расслабляется, мягко опадает на матрас, и… открывает глаза. Твою ж… Наши взгляды встречаются на бесконечно долгую секунду. Я вязну в этих раскосых нефритовых глазах, будто подсвеченных изнутри, как в патоке. Не могу оторвать себя от них. Я не помню. Не помню, чтобы у неё были такие зелёные глаза. Как я мог не запомнить этого?

— Ведьма… бесова дочь… ненавижу… — шепчу я одними губами.

На что Линара вяло моргает, затем окончательно опускает отяжелевшие веки и переворачивается на другой бок, таща за собой волну густых рыжих волос, располосованных падающей тенью от жалюзи на глубоко-коричневые и медно-красные сверкающие пряди. Они ползут по подушке, переливаются огнём, дразнят, а меня подбрасывает, как припадочного, пока я наблюдаю за этим светопреставлением. Из последних сил борюсь с желанием намотать их на кулак и дернуть так, чтоб искры зелёные из этих бесячих глаз брызнули! Чёртова сука… Чёртовы жалюзи…

На негнущихся ногах подхожу к окну и плотно сдвигаю ламели. Комната погружается в мягкий полумрак. Всё. Кино окончено. Кинщик сдох.

Не помню, как вышел из бунгало, как дошёл до своего коттеджа, в молчаливом сопровождении Жени. Как прошел в свою спальню, ни на кого не глядя, и никому не говоря ни слова, как завалился на кровать, словно срубленный дуб.

Помню сон: мне снятся мандарины. Целая гора ярко-оранжевых мандарин. Я жадно жру их, со злостью впиваясь зубами в нежную мякоть, обливаясь при этом сладким, липким, ароматным соком, давясь, захлёбываясь им. Ненавижу себя, но не могу остановиться: чем больше я ем, тем больше мне хочется…

Просыпаюсь резко, словно от толчка. Сердце колотится, как ненормальное. Мне нельзя спать на левом боку — вечно кошмары снятся. Тихонько перекатываюсь на спину, смотрю на Аську. Уже ворочается, значит, скоро тоже проснётся. Который час? В любом случае, пора вставать, поскольку солнце на закат пошло.

Сползаю с кровати, тащу себя в душ. Голова, словно ватой набита. Мои внутренние часы не просто сбились, они идут в обратном направлении. Не люблю это состояние, чувствую себя дезориентированной, разбитой. А главное, я не знаю, когда приду в норму. Этого никто не знает, увы.

Вода приятно освежает кожу. А теплый ветерок, беспрепятственно гуляющий по внутренностям нашей, так называемой, туалетной зоны, еще больше бодрит. Интересно, кому пришла в голову столь гениальная мысль, устроить душевую под открытым небом? Впрочем, у нас дома тоже был летний душ во дворе, но он, скорее, напоминал собой лейку с верёвочкой, прикрытую занавеской, но никак ни это позолоченное произведение сантехнического искусства. А уж белоснежный унитаз во двор поставить даже мысли не было.

Отмахнувшись от закономерного вопроса «а как они обходятся зимой?», выдавливаю шарик шампуня на ладонь, намыливаю волосы и щедро взбиваю пену. Сквозь закрытые веки улавливаю хаотично движущиеся солнечные блики, и что-то ёкает внутри. Я начинаю вспоминать, что мне снилось.

А снился мне тигр, огромный, страшный, с широкими тёмными полосами на бронзовой шкуре. И глаза у него страшные — чёрные и бездонные, полные непонятного для меня посыла. Тигр рычит, утробно, глухо, как лава в жерле вулкана, а меня дрожь пробивает от этого рыка. Зверь подкрадывается ко мне на мягких лапах, готовый наброситься, и я просто умираю от ужаса в этот момент. Хочется бежать, кричать, но я не могу даже взгляд от него отвести, стою покорно и жду своей участи с одной лишь мыслью — скорее бы это случилось, потому что ожидание невыносимо.