Чтение онлайн

– Часть пряжки от обуви, – говорит она. – Секундочку… – Опускается на колени и заглядывает в яму. – Там что-то есть. Мама!

Я со скрипом встаю со стула и иду к дочери, она что-то мне протягивает. Это кусок дерева, совершенно лишенный цвета в тех местах, где на нем нет земли. Края у него крошатся из-за проникшей внутрь влаги. Хелен вытаскивает из земли еще несколько кусков, из-за чего там возникает некое подобие маленькой пещеры. И в этот момент туда струйками начинает сыпаться земля. Внизу я краем глаза замечаю что-то желтоватое, что-то гладкое, жутко округлое, с рядами зубов, впившихся в почву, словно пытаясь прогрызть себе дорогу на поверхность. Но как оно называется, вот то, что лежит там, без кожи и без волос, лицо без глаз, которое всматривается в меня? Хелен не отвечает на мой вопрос и продолжает расчищать грязь. И я вижу в том, что там лежит, дыру, пустую и темную, след насилия.

– Мама, – говорит Хелен, – иди, пожалуйста, к дому.

Я иду и вижу, как она снова вытаскивает из ямы куски дерева. Куски дерева и что-то округлое, небольшую коробочку. Даже с такого расстояния мне отчетливо видно, что она темно-синего и серебристого цвета. Мне прекрасно известно, что когда-то в ней была не черная земля, а пудра персикового цвета. Хелен, вылезая из ямы, выбрасывает содержимое коробочки.

– Давай вернемся в машину, – очень тихо произносит она, взяв меня за руки, – просто сядем в машину.

Она кладет маленькую коробочку и кусочки дерева мне на колени, а сама кому-то звонит. Я пытаюсь соединить обе части пудреницы. Зажмуриваю глаза и вижу Сьюки за нашим кухонным столом, она пудрит себе нос. Крошащееся у меня в руках дерево подобно кусочкам какой-то игрушечной мозаики или осколкам граммофонной пластинки. Я пытаюсь сложить их, но ничего не выходит, они совсем сгнили. Но это не имеет особого значения, так как мне хорошо известно, что у меня на коленях лежат куски ящика для чая, одного из тех, что частенько валялись около дома Фрэнка и в которые он складывал одежду Сьюки после ее смерти.

– Фрэнк, – говорю я, и у меня внутри все сжимается от чувства облегчения. Мне кажется, что я снова с Одри и пью джин ее отца. Все куда-то ускользает, но это нормально, я ничего не пытаюсь удержать. Мне больше не надо тратить силы на то, чтобы сохранять их в памяти: пудреницу, кабачки и сумасшедшую. Теперь они могут уйти.

– Интересно, не считал ли Фрэнк кабачки чем-то вроде могильных цветов, – говорит Хелен и включает отопление в машине на полную мощность. – Когда помогал их сажать. Тем самым он как бы заботился о ее могиле.

– Человек, живший здесь, выращивал исключительно крупные кабачки, – говорю я и отворачиваюсь от потока горячего воздуха и смотрю на пролетающие мимо нас за окном зеленые заросли утёсника и отдаленную полоску моря. Мы обязательно должны передать кусочки дерева и пудреницу, но я не знаю кому.

– Да, ты говорила.

– Кто-то однажды попытался выкопать его кабачки. Он думал, что это его соперник по садоводческим соревнованиям, но ошибался.

– Я знаю, мама. Просто подумала, что, возможно, это был знак раскаяния. Ведь, в конце концов, происшедшее могло быть результатом случая. Ты всегда говорила, что дом Фрэнка был гиблым местом в самом прямом смысле слова. Может быть, она неудачно упала, а он запаниковал.

– Я один раз чуть было не свалилась с лестницы в привокзальной гостинице, – говорю я. – Я ведь тебе, кажется, рассказывала. А моя подруга Одри чуть было не упала со скалы.

– Да, мама, ты мне говорила.

Хелен едет очень медленно, стараясь далеко не отъезжать от обочины, и, по всей видимости, не замечает того, как я читаю вслух дорожные знаки: «Впереди уклон» и «Пешеходные дорожки отсутствуют». У нее дрожит рука, когда она переключает скорости. Когда я спрашиваю ее, куда мы едем, в ее голосе совсем не чувствуется раздражения.

– Что произошло с Дугласом? – спрашивает она.

– Он отправился в Америку, – отвечаю я. – Он туда все время хотел уехать. Наверное, поэтому ему нравилось анализировать свое произношение, употребление слов и фраз. Он продал все, что у него было, чтобы купить билет. Кроме «Арии с шампанским».

– Ха-ха-ха, – смеется Хелен, остановив машину у пляжа.

Она помогает мне пройти по песку к воде. У нас у обеих руки испачканы землей, и мы смываем ее в морских волнах. Дочь целует меня в голову, а у меня начинает урчать в животе от голода. Может быть, в карманах еще остался шоколад? Я ощупываю свой кардиган, роюсь в сумке, но ничего не нахожу. В животе снова урчит.

– А Фрэнк? – Взгляд Хелен устремлен куда-то далеко в море. Оно сегодня неспокойное, волны напоминают смятые тюбики краски. В такую погоду я ни за что не стала бы купаться. – Что с ним сталось?

– Он сделал мне предложение.

– Что?!

– О, прошло уже много лет. К тому времени мне уже исполнилось двадцать два года. Его долго не было. Отец говорил, что он сидел в тюрьме, но мы с мамой сомневались. Как бы то ни было, однажды он объявился и сделал мне предложение. Просто так, ни с того ни с сего. Конечно, я ему отказала. Я уже была помолвлена с Патриком.

– И как же он это воспринял?

Мгновение я размышляю над ее вопросом, хотя воспоминания причиняют мне боль.

– Думаю, что он почувствовал облегчение.

Но болезненное, подавленное выражение, появившееся у него на лице, когда он услышал мое «нет», снова встает у меня перед глазами. И вновь я задаюсь вопросом, ответила бы я «да», если бы не была уже помолвлена с Патриком, и не был ли в ту минуту мне противен Патрик за то, что оказался помехой. И я спрашиваю себя, как бы я могла жить в браке, в котором каждый день вспоминала бы сестру.

– И, конечно, вполне вероятно, что он на самом деле убил ее, – говорит Хелен, и я чувствую по ее голосу, как ей трудно произносить это. – Тогда все стало бы еще намного сложнее.

Она вглядывается в туманную полоску между небом и морем.

– Как ты думаешь, он хотел ее убить? – спрашивает Хелен.

Я оглядываюсь на пляж.

– Я закопала там Сьюки, – говорю я.

– Нет, мама, это сделала не ты…

– А потом она закопала меня. И я разозлилась.

Впоследствии я всегда чувствовала вину. За то, что злилась. А ведь она просто играла. Потом, кажется, был еще один раз. Я сделала ей платье из ногтей. Сотен розовых ногтей, закопанных в песок.

– Не иначе как он надеялся, что хотя бы одна вещь принесет ему прибыль. Да, не повезло бедняге.

Голос звучит тихо. За ним следует сдавленный смешок. Откуда он доносится, мне не видно из-за массы одетых в черное тел.

– У меня такое подозрение, что она нарочно собирала весь этот хлам, чтобы он потом в нем копался. Она наверняка знала, что он не устоит перед соблазном отнести фарфор к оценщику.

– Ты имеешь в виду майолику? Это финальная шутка нашей тети Элизабет. Бедный Питер.