Чтение онлайн

– Мыслится, со страху он,– заметила она скептически.– Ты на порты его погляди – я отсюда душок чую.

Только теперь до Листелла дошло, что произошло чудовищное недоразумение, в котором он выказал себя... гм-гм... не с самой лучшей стороны, и лекарь, слабо улыбнувшись, пояснил:

– Я сам сейчас идти. Ты не волноваться, не надо.– И вдруг, скорее всего вспомнив про Квентина, с которым снова был разлучен на целый день, вопросительно протянул: – А-а-а?

– Жив, жив,– понял я его вопрос.– Мы его успели на ходу покормить, так что он уж спит давно. Да и тебе пора поужинать и на боковую,– посоветовал я, поднимаясь на ноги, и негромко добавил: – Только штаны поменять не забудь, а то и впрямь припахивает.

Думаю, что после пережитого спалось Листеллу в санях сладко. Он даже проснулся наутро лишь в пути – на завтрак его не будили, послушавшись меня, решившего не тревожить и без того исстрадавшегося англичанина, а покормить его позже, на ходу. Но принцип «клин клином вышибают» подействовал – больше о татях сэр Арнольд не вспоминал, Русь если и материл, то тихонько, да и вообще всю дорогу помалкивал.

Вот и славно.

Ехали тем же составом – я с Марьей по бокам от больного, возница спереди. Тесновато, конечно, но терпимо.

Умиравший англичанин теперь ничем не напоминал потенциального покойника. Парня приводило в восторг буквально все. Он балдел – иного слова не подберешь – от крутых ухабов и потряхиваний, умилялся тяжело обрушившейся с придорожной ели горе снега и блаженно щурился, подставляя лицо яркому солнцу.

Как мне кажется, находился он при этом хоть и не в бреду, но и не при полной памяти и разуме, а пребывая в некой эйфории. Ну еще бы – второй раз появиться на свет божий – нешуточное дело. Досадно только, что он оставался все таким же говорливым, как и ранее, с той лишь разницей, что вначале блаженно оглядывался по сторонам, восхищенно цокал языком, а уж потом, немного полежав с полузакрытыми глазами, выдавал очередную фразу.

Нет, сама по себе мне его загадочная болтовня не мешала, но Марья Петровна по-прежнему требовала от меня перевода – очень уж ей понравились стихи паренька. Приходилось «переводить».

– The snow was constantly suspended between the tree stumps, like a shroud [46] ,– лопотал Квентин.

– Мороз и солнце – день чудесный, еще ты дремлешь, друг прелестный, вставай, красавица, проснись...– бубнил я вдогон ему.

– The fur-trees arms, rid of their burden, swayed to and fro [47] ,– нараспев произносил Дуглас.

– Зима! Крестьянин, торжествуя, на дровнях обновляет путь. Его лошадка, снег почуя, плетется рысью как-нибудь...

Эти «переводы» довольно быстро мне надоели – хотелось помолчать, подумать, прикинуть, взвесить, но всякий раз, посмотрев на свою спутницу, я, вместо того чтобы завершить комедию, вздохнув, продолжал «переводить». А куда деваться, коли Марья не просто слушала – на лице был такой восторг, такое сопереживание, что лишить ее этой немудреной радости у меня просто язык не поворачивался.

Она то улыбалась, то грустила вместе с великими поэтами, иногда на ее глаза наворачивались слезы, а чуть погодя в них уже мелькали радостные искорки. Да и сами глаза выглядели совсем молодо, даже юно, лучась почти девчоночьим изумрудным цветом – ну как тут остановиться? Так и ехали аж до самой Твери, где нам пришлось тормознуться на целую неделю. На этом настояла Марья.

– Камень камнем,– назидательно заметила она мне,– а и он тож предел в силе имеет. Подсобить-то он подсобил, но, ежели здоровьишко ныне не закрепить, все прахом пойдет. Опять же и остановиться есть где. Нас Федул на подворье свое зовет.

– Это с чего такие почести? – удивился я.

– Со здоровьишка свово,– усмехнулась Марья.– Тебе в пути не до того было, а я, когда мы токмо нагнали его поезд, в первый же вечер к нему подошла да вопросила, не устал он-де на боль в пояснице жалиться да на прочее. Словом, заварила ему корешков кой-каких – купцу уж на следующий денек полегшало. А опосля вызнала, что тверской он, да и поведала, что надо бы ему недельку дома в тепле полежати, пока я его пользовать стану. Он и согласился. Далее от Твери сынка свово пошлет, а сам останется. Ну и я как раз с ентим Квентимом займусь.

Арнольд Листелл, даже не дослушав до конца мои пояснения, покорно согласился:

– Я все понимать – твой баба ошень умный и все знать. Как она сказать, я так все и делать.

Он вообще выглядел несколько смущенным, так и не отойдя от своего испуга, но, судя по недовольным взглядам, бросаемым в мою сторону, отчего-то основной причиной своего конфуза считал меня. Впрочем, человеку свойственно делать крайними других, особенно когда он опростоволосился так, что дальше некуда. Ну и хрен с ним, главное, что согласился.

Разместились мы на подворье Федула не просто хорошо – превосходно. Второй год вдовеющий купец, еще лет за пять до этого выдавший замуж последнюю из дочерей, жил в своем терему просторно, а женская половина солидных хором и вовсе пустовала. Так что каждому из пяти постояльцев досталось по отдельной комнате.

О питании заботиться тоже не приходилось. Дабы лекарку ничто не отвлекало, Федул и это взял на себя, дав команду своим холопам в поварской «стряпать господское печево» не на одного себя, а на шестерых, да так, чтоб было излиха.

Словом, образовалась неделя отдыха. Я тут же решил употребить это время с пользой для себя, освоив верховую езду, чтоб при необходимости, буде таковая возникнет в будущем, не опозориться. К тому же воин, который не умеет держаться на лошади, это даже не половина воина – это черт знает что такое.

Заодно не помешает поупражняться и с сабелькой, прикинул я сразу. Последний раз в секцию ходил, дай бог памяти, лет семь-восемь назад, так что вспоминать и вспоминать. Хорошо еще перед крестьянами в деревне не опозорился, когда вздумал выпендриваться,– вот они бы смеялись, если б у меня сабля из руки выпала.

Но вначале я нашел занятие для остальных. Марью Петровну не трогал. С нею и так все понятно – аж двое больных на руках, так что хлопот полон рот: и заварить, и смешать, и настоять, и всякое такое. А вот Арнольду не помешало бы и о своем подопечном подумать...

– Пока мы тут, а не в пути, ты давай его русскому языку учи, а то же срамота,– попенял я Листеллу,– чай, к царевичу едет. И на каковском он с ним стихи будет слагать? Чтоб за неделю пятьсот слов с ним освоил, не меньше.

Лекарь саркастически усмехнулся и язвительно пояснил: