Чтение онлайн

– Часец один, не боле,– недовольно проворчал старый царский медик Христофор Рейблингер, более всех прочих сведущий в русском языке и говоривший на нем почти без ошибок, хотя и с чудовищным акцентом.

– Стало быть, вот зачем мне тебя господь послал,– еле слышно прошептал царь.– А я ить все видал сверху, яко ты меня от смертушки спасал.

Оказывается, Борис Федорович не просто умирал – говоря научным языком, он находился в стадии клинической смерти. А если попроще, на языке того времени, воспарила его душенька и застыла там, под потолком, в раздумье – то ли устремиться еще дальше, в заоблачные выси, то ли залезть обратно в грешное тело. Вот оттуда-то сверху, пока длились раздумья его души, царь и наблюдал, как отчаянно трудился над его неподвижным телом Мак-Альпин.

Потому, едва Борис Федорович пришел в себя относительно надолго – часика на два, первым делом он затребовал к себе княж Феликса. Немедля! Хоть из-под земли.

– А молчишь-то чего? – слабо усмехнулся он.– Егда меня с того света вытягивал, куда говорливее был, а ныне примолк.

Честно признаться, сам я ничего не помнил из того, что орал во всю глотку во время массажа. Ну ни словечка. Да и до того ли мне было? А вот царской душеньке, которая там вверху бездельничала, оказалось очень до того. Все запомнила, до последней буковки. И когда она вновь впорхнула в тело, словечки эти не улетучились, но накрепко осели в памяти. Правда, не совсем понятные, но все же.

А как бы он их понял, если там вперемешку с обычными выкриками: «Жить, жить, ты должен жить, слышишь!» были и совсем другие, которые я бубнил в такт своим движениям, когда массировал ему сердце:

Признаться, мне даже немного удивительно было слышать из уст Бориса Федоровича дословные цитаты – очень уж они чужеродно звучали. Неужто правда я это кричал? Вот хоть убей – не помню.

Я смущенно передернул плечами, не зная, как ответить.

«Пустяки, дело-то житейское», как любил в таких случаях говорить дядя Костя, вроде бы не пойдет. «Всю жизнь положу за тебя, государь!» выглядело чересчур высокопарно и припахивало ложью. При всем уважении к Борису Федоровичу отдавать за него жизнь я не собирался.

Решил отделаться нейтральным. Мол, живи долго, государь, а то Русь без тебя пропадет. Получилось и по-простому, и от души.

– А теперь сказывай,– вновь даже не прошептал, а выдохнул царь.

– Да ведь особо и говорить не о чем. Князь Константин Юрьевич и впрямь мой... отец,– виновато произнес я.

– Тогда допрежь растолкуй, почто враз не сказался, кто ты да чей сын? – В голосе царе отчетливо слышался упрек.

Я ответил почти честно, хотя назвал только самую первую причину из двух имеющихся.

– Не хотел, чтоб ты, государь, меня только в память батюшкиных заслуг в чести держал. Считал, что предки и род ни при чем. Да и батюшка мой так всегда учил. Сказывал, что, мол, глупец тот, кто пытается прикрыть собственное ничтожество заслугами своего рода, а потому я сам должен выказать себя не просто достойным их, но даже лучше, ибо подражатель – не последователь,– пояснил я, прикидывая, как лучше истолковать чудесное спасение моих «родителей».

– Ишь ты,– усмехнулся Борис Федорович.– Дельно. Жаль токмо, что бояре мои инако мыслят, совсем обратно. Коли в роду прадед велик был, то и мне честь подавай. Ну а яко Константин Юрьич выжил-то?

Я чуть помедлил – логичного объяснения так и не удалось придумать, а потом решил: «Да к черту логику. Средневековье ведь. К тому же, помнится, дядя Костя рассказывал, что Годунов жуткий мистик, так что чем непонятнее, тем лучше»,– и приступил к рассказу, который постарался упростить до предела.

Разве что о чудесном спасении поподробнее. Как раз в этом месте красок можно не жалеть. Но вначале срочно совместить две версии – не подводить же бедолагу Квентина.

– Мой батюшка, княж Константин Юрьич, и правда происходит из рода Мак-Альпинов, так что Дуглас сказал правду,– сразу заявил я.– И я тебя не обманул.

– А как же Дунканы всякие, о коих ты мне сказывал, да эти... Маки?

– Малькольмы,– поправил я.– И о них правда. Но ты, государь, очевидно, решил, что это мои отцы и деды, а на самом деле они ими доводились моему давнему пращуру Феликсу, который как раз и перебрался в Италию. А там при произношении так коверкали непривычные слова, что уже внука Феликса именовали не иначе как Монтекки. Дальнейшее тебе ведомо.

– Так как же Константин Юрьич спасся? – прошелестел царский голос.

– Отец-то? Да чудом,– простодушно ответил я.– Едва не замерзли с моей матушкой, княжной Долгорукой. Точнее, вначале чуть не утонули, а уж потом...

– Яко же слуги царские вас не заприметили?

– Бог есть любовь, государь. Сияние с небес снизошло и окружило их, словно облаком. И вот что дивно – слуги его в ту пору весь пруд обошли, да и стояли близехонько, прямо возле них, чуть ли не в двух шагах, но...– Я развел руками.– Не иначе как господь сиянием этим, как пеленой, их окутал да ворогам ихним глаза им отвел. А когда разошлись все, мои батюшка с матушкой встали со своего места и увидели, что и одежда на них сухая, да и самим им было не холодно.

– Велика сила у вседержителя,– выдохнул восхищенный моей версией о спасении Годунов.

– Истинно речешь, государь, велика,– охотно подтвердил я.

– Ну а далее-то что с ними приключилось? – поторопил меня царь.

– Далее все просто. Оставаться им на Руси никак нельзя было, потому они на восход солнца подались. Долго шли, не одну седмицу. А потом им господь испытание послал – татар диких. Они их схватили да в рабство продали. Не один год разлука длилась. Но потом освободился батюшка, в чести у владыки далекого стал, разыскал свою ненаглядную и выкупил. Об остальном рассказывать вроде как и нечего – у счастливых дни незаметно бегут. Матушка недолго после жила, я и лица ее запомнить не успел,– уточнил я для страховки.– Княж Константин Юрьевич меня один растил, а потом завещал сызнова на Русь пробраться.

– Завещал?

– Увы, но нет его на этом свете,– развел я руками и мысленно добавил: «Не родился».

– Обо мне сказывал ли?

– Он много чего сказывал,– уклончиво ответил я.– И как венец твой царский в своем видении увидел, и как на свадебке твоей гулял. Даже о курице упомянул, кою вы в ту ночь ловили.

– Ишь памятливый, упокой господь его душу.– Годунов слабо усмехнулся, не иначе как сам вспомнил о курице, после чего рука его потянулась было ко лбу, но, обессилев на полпути, вновь рухнула на разноцветное атласное одеяло.– Даже помолиться невмочь,– пожаловался он.– Аль за грехи господь не дозволяет? Како мыслишь?

– Кто из нас без греха? – философски откликнулся я.– Но и другое взять: святым на царском троне делать нечего – такого накуролесят, что похуже грешников будут. Не зря те же философы сказывают, что благими намерениями вымощена дорога в ад!

– А царь Федор?

– У него ты был, государь. С таким советником можно вообще из церквей не вылезать. И ты бы с радостью ношей своей поделился – уж больно тяжко одному нести, но нет второго такого же. А если так разобраться, то ты поправеднее многих будешь. Да и ни к чему задумываться о том, о чем никто из нас не ведает.– И процитировал: