Чтение онлайн

Но каково же было мое разочарование, когда спустя всего пару недель выяснилось, что Годунов, хотя и ничегошеньки не подозревал о моих хитроумных планах, тем не менее разрушил их вдребезги. Оказывается, для ускорения дела – мало ли сколько продлится поиск иконописцев, как он упрямо называл художников, заморских овощей и подзорных труб, распорядился нанять еще один корабль, на котором и отбыл Алеха.

То есть получалось, что основное посольство, которое следовало в Англию, было озадачено лишь одной дополнительной нагрузкой – просьбой к королю Якову дать в учителя философии царевичу Фрэнсиса Бэкона и все.

«Значит, чему быть, того не миновать, – рассудил я и махнул рукой. – До осени времени уйма, что-нибудь придумаю».

А пока мы постараемся внедрить в жизнь мою затею. Заодно и остудим пыл некоего влюбленного, устроив ему временную разлуку с дамой сердца.

Тем более лучшего времени, чем май, для начала осуществления того, что я придумал, не найти…

Честно признаться, возникла эта идея у меня в голове уже давно, но лишь первоначально основная цель была – отвлечь Квентина от предмета его страстных воздыханий, чтобы он вообще не имел возможности зайти в наш класс для занятий.

Чем дальше, тем больше эта цель отодвигалась, вынося на первый план совсем иное – безопасность и хоть какую-то защиту для семьи Годуновых. Так что даже когда Квентин столь неосмотрительно пошел к царю сватать Ксению Борисовну, я свою задумку не забросил.

Дело в том, что чем чаще со мной советовался царь, который уже начал вставать с постели и потихоньку заниматься делами, тем сильнее мне хотелось сказать ему о самом главном. Иной раз возникало дикое желание попросту заорать во весь голос, что ему сейчас надлежит думать вовсе не о тех делах, которые, образно говоря, можно назвать одним словом – «текучка». Что куда важнее сейчас задуматься о самом главном – судьбе собственной династии.

Не дело менять занавески в доме, когда он уже объят пламенем.

Молчал потому, что мешал страх за здоровье не до конца оправившегося от болезни царя. В его нынешнем состоянии Годунову достаточно только одного намека, чтобы его и без того изрядно износившийся мотор окончательно заглох.

Но сдерживался я не только поэтому.

Всякое предсказывание зла только тогда доброе дело, когда оно сопровождается советом, как это зло отвести. «А как?» – спрашивал я сам себя и не находил ответа.

Разумеется, проще всего грохнуть самозванца и все. Вот только пользы от этого ни на грош, поскольку сразу объявится кто-нибудь другой. Кстати, если я только не ошибаюсь, они стали «плодиться» на Руси еще при жизни первого из них [112] .

Словом, идея уже брошена в массы, те ею загорелись, и погасить этот пожар радикальными мерами вроде убийства нечего и думать.

Значит, надо подходить с другой стороны и по возможности без всяких намеков на грядущие опасности для династии попытаться внедрить в жизнь некую идею, которая впоследствии благотворно скажется на судьбе семьи Годуновых. Вдобавок эта свежая мысль должна взбодрить и поднять дух самого Бориса Федоровича. И даже не оттого, что она новая, оригинальная, полезная, перспективная и прочее.

Тут, скорее, дело в другом – что она подана не им самим, а одним из его единомышленников, причем настоящих. Не тех, кто столпился у трона в ожидании почестей, денег, вотчин и других наград, зачастую незаслуженных, а тех, кто мыслит так же, как он, – глядит вдаль, широко, пытаясь заглянуть аж за горизонт. Вот только таковых у него даже не раз-два и обчелся, а всего раз.

Один.

Единственный.

Я это.

Потому он за меня и уцепился столь жадно. И обольщаться мне не стоит. Не заслуживают мои мозги эдаких почестей и его умиленных взглядов. А вот то, что я – уникальный экземпляр, представляющий настоящего сподвижника, который прекрасно понимает его мысли, разделяет их и, что еще важнее, может при необходимости творчески их развить, тут да.

Идейка пришла в голову не сразу. Для начала я перелопатил их в своей голове изрядную кучу, начав с народного образования. Помнится, он университет хотел, да попы против встали? Ну так и ни к чему с ними связываться. Все равно для университета нужна хоть какая-то база, ибо в нем, как известно, читать и писать не учат. Значит, пока надо обеспечить фундамент, то бишь создать особый Приказ просвещения и повсюду ввести школы.

А там, глядишь, этот старый маразматик Иов, который только и делает, что подслеповато щурится, – нагляделся я на него, – уйдет со своего патриаршего поста в мир иной, ибо дышит на ладан. Конечно, останутся и другие консервативно настроенные митрополиты, но когда на месте патриарха будет наш человек, то есть более прогрессивный дяденька (а заранее присмотреть нужную кандидатурку – раз плюнуть), думается, особо никто не станет дергаться против того же университета.

Раз начальство «за», то стоит ли переть против рожна?

Но при всей своей привлекательности идея эта требовала слишком много времени для внедрения в жизнь, а кроме того, ничего не давала в плане помощи Годуновым, когда события пойдут для них хуже некуда. Потому пришлось ее отставить. Пусть полежит в сторонке до более спокойных времен.

Нужная мысль пришла ко мне чуть позже идеи об образовании, а толчком послужил малюсенький эпизод во время моих занятий с Федором – я обронил гусиное перо. Вежливый царевич, в глазах которого я был авторитетом непомерной величины, немедленно кинулся его поднимать, расторопно нагнулся за ним, поднял, выпрямился и с ласковой улыбкой протянул перо мне.

Вот тогда-то, при взгляде на мгновенно раскрасневшееся круглое лицо этого молодого юноши, хотя особых усилий для поднятия пера он не приложил, разве что резво нагнулся, меня и осенило.

– Скажи, царевич, а помимо занятий географией, философией и прочими науками, которые проходят вот здесь, в этой комнате, есть ли у тебя иные, которые там? – кивнул я в сторону двора и пояснил: – Ну, чтоб более подвижные, резвые, с сабелькой, с пищалью, на конях и прочее.

В ответе, глядя на еще более разрумянившееся от смущения лицо Федора, я уже не нуждался – и без того все стало понятно.

– Пару лет назад были кой-какие, да и тогда не больно-то, а потом я как на грех с коня неудачно слезал и оступился. Нога-то недолго болела, да и ссадина была пустяшная, но сразу опосля того батюшка прежнего дядьку удалил от меня, а нынешнему повелел пылинки сдувать, да сказывал, что за любую мою хворь он-де своей главой расплатится. Вот с тех самых пор и… – Он не договорил, но его красное лицо само завершило ответ.

– А сам-то хочешь все возобновить по-прежнему? – осведомился я.

– Неужто нет?! – даже возмутился царевич. – Почитай, день-деньской сижу тута взапертях. Да и стыдоба, – честно покаялся он. – Вона Ксюха и та нет-нет да рыхлым обзовет. Не со зла, конечно, ан все одно – обидно.

– Ксюха? – удивился я. – Какая Ксюха?

– Да сестрица моя, – пояснил Федор. – Сама-то небось тож не худой уродилась. Эвон каки справны телеса наела.

За решеткой что-то недовольно зашелестело, потом кто-то негромко, но с явственной укоризной кашлянул. Царевич повернулся в ту сторону и громко заявил:

– А неча величать меня по-пустому. – И… показал решетке язык.

Оттуда в ответ еще раз кашлянули, но более многообещающе и, как мне показалось, с угрозой.

Федор открыл было рот, чтобы оставить последнее слово за собой, но я остановил его.