Чтение онлайн

Пытаясь переварить эту новость, я машинально сложил записку пополам, потом ещё раз, сунул в карман.

— Глафира Петровна, а как у Марины… Ну её болячка? Что-то получилось?

— Не знаю, Олег. Слишком мало времени прошло. Не известно.

И я подумал с досадой, что в современное время тест из аптеки смог бы развеять мои сомнения, смогла ли Марина забеременеть, после свидания со мной, или нет? Но сейчас все оказалось покрыто мраком неизвестности. Что могло произойти? Почему она решила уехать так внезапно? И тут ещё Борис! Чёрт бы его побрал! Больно кольнула ревность в сердце.

Март 1978, Глушковск

— И ещё раз, Туманов, о вашем учебном плане. Вы написали нечто совершенно невразумительное. Ощущение, что вы даже не удосужились прочесть хотя бы один документ, постановление партии и правительства о том, как нужно вести воспитание молодёжи.

Это очередная выволочка директора Назарова вызывала у меня желание прямо сейчас положить заявление об уходе. Он просто издевался надо мной, унижал, размазывал по столу. И таким тоном, будто я малолетний пацан.

— Степан Артёмович, а что конкретно вы хотели видеть в моём плане? Все постановления я читал, и дал ссылки и цитаты.

— Ну, например, — важно произнёс Назаров, поправив очки в массивной оправе. — Вы решили поставить спектакли. Я ещё понимаю «Баня» Маяковского, куда ни шло. Но «Три мушкетёра»?!

— Александр Дюма — популярный французский писатель. Что не так? — стараясь сдержаться от того, чтобы не говорить сквозь зубы.

— Мюзикл! Вы хотите поставить музыкальный спектакль! Вы хотите, чтобы мушкетёры пели песни! Я вот совершенно не представляю, как Д’Артаньян будет петь.

Я опустил голову, отвёл глаза, чтобы Назаров не увидел моей улыбки, от которой я не мог удержаться. Не пройдёт и пары лет, как из каждого утюга будет нестись «песенка Д’Артаньяна» — «Пора-пора-порадуемся» в исполнении Боярского. И никого не будет смущать факт пения мушкетёров, короля, королевы и даже кардинала Ришелье.

— В ТЮЗе в Ленинграде идёт спектакль на музыку Максима Дунаевского, и как раз музыкальный, где мушкетёры поют.

Назаров замер, лицо застыло, стало словно каменное. Я поддел директора, указал, что он чего-то не знает.

— Максима Дунаевского? Он имеет отношение к Исааку Дунаевскому?

— Максим его сын.

Назаров откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы на столе.

— Ну хорошо. А что ещё? Ведь в вашем плане не хватает самого главного. Патриотического воспитания молодёжи! Вы понимаете, что главная задача школы — воспитание патриотизма наших учеников. На примере подвигов наших доблестной армии, разгромившей фашизм.

Назаров шпарил заезженным штампами так, что сводило зубы от скуки.

— Я как раз этим сейчас занимаюсь, — спокойно сказал я. — Там к плану я приложил папку, в которой предложил создать в нашей школе музей боевой славы. Сделать книгу памяти с ветеранами фронта и ветеранами тыла. Здесь, рядом с нашим городом проходила линия обороны Москвы. Наши женщины рыли здесь рвы. Наш город стал большим лазаретом для раненных. Посмотрите.

Назаров сжал кулаки, разжал и я заметил, что у него на щеках выступили красные пятна. Он пролистнул мой текст, увидев папку, раскрыл. Вытащил чёрно-белые фотографии памятников, которые установлены в нашем городе. Я бегал со своим фотоаппаратом, с зеркалкой Canon, снимал все это, потом проявлял и печатал.

Назаров нахмурился, свёл брови вместе, рассматривая мои фото.

— Откуда у вас эти фото? — поинтересовался он. — Вы приглашали фотографа для съёмок?

— Нет. Я сам снимал. У меня хороший профессиональный фотоаппарат. Я купил его в ГДР. И самое главное, я описал два своих предложения — создать рядом с Ленинградским шоссе площадь боевой славы нашего города. Поставить там памятник медикам, которые спасали жизни раненных при обороне Москвы. Я там приложил несколько набросков, как мог бы выглядеть этот памятник. Ксения Добровольская нарисовала с моих слов. Ну, а вам, Степан Артёмович, хотел бы предложить стать самым важным человеком для нашего музея. Почётным членом. Я знаю, что вы полный кавалер орденов Славы. Прошли всю войну, несколько тяжёлых ранений.

Я даже представить не мог, какое впечатление произведут мои слова. Назаров будто бы испугался, краска отлила от лица, побледнел, забегали глаза. Но это длилось буквально несколько секунд. Он быстро взял себя в руки и отчеканил:

— Я не родился в этом городе. В вашем городе. И не воевал здесь. Не вижу смысла включать меня в ваш список ветеранов. Я не тщеславен.

— Но… Вы могли бы стать почётным членом…

Я не мог понять, почему Назаров отказывается. Это вызвало у меня какое-то странное чувство. Словно директор скрывал что-то. Но я же видел его дело, список наград. Они впечатляли. У него там были медали за взятие десятка европейских городов — Будапешта, Вены, Кёнигсберга, Берлина, Белграда, Варшавы, Праги. Это поражало воображение.

— Хорошо, я подумаю, — он бросил на меня быстрый оценивающий взгляд, в котором читалось скрытое раздражение. — В любом случае, вам стоит доработать ваш план. Кроме посещения мест боевой славы, нужно посещение ленинских мест. Их тоже немало.

— Я их тоже включил. Там перечислены места, куда приезжал Владимир Ильич: Барвиха, Ильинское, Горки, Солнечногорск, Завидово, Люберцы, Минино, Решетниково.

Не вставлять же в план посещение Мавзолея. Я решил, уж если воспитывать патриотизм, то на посещении каких-то мест, где бывал Ленин, которые не так известны. Хотя я понимал, что в Завидово и Барвиху вряд ли нас пустят. В современное время там располагались дачи больших чиновников, и пускали туда только по пропуску ФСБ. Как дело обстояло сейчас, я понятия не имел. Только знал, что Завидово — это охотничий комплекс, где любил охотиться «дорогой Леонид Ильич».

Назаров поморщился, сжал губы в одну линию, судя по его взгляду, он совершенно не знал названий этих мест, поэтому и пропустил.

— Ладно, — директор стукнул ладонями о полированную столешницу. — Считаю наши планёрку законченной.

Раздался шум отодвигаемых стульев. Все учителя начали вставать, выходить из кабинета директора в коридор.

— Здорово ты уделал нашего Назара, — похлопал меня по плечу Владлен.

Голос его звучал негромко, и выглядел он похудевшим, постаревшим. Отравление мышьяком на поминках Витольдовны, не прошло для него даром. Но, по крайней мере, он остался жив. Когда я вернулся в школу, то узнал печальные новости. Астахова, Аглая Борисовна, учительница литературы, умерла в больнице. Немка Инесса Артуровна выжила, но стала инвалидом. Смогла прийти в себя только англичанка Элеонора Станиславовна, хотя это отравление не прошло для неё бесследно, она похудела, и стала будто лет на десять старше.

Но меня порадовало то, что юная учительница литературы, Татьяна Ковалёва, студентка пятого курса, осталась. И когда я встретил её, она радостно затараторила, что добилась распределения в нашу школу, после защиты диплома, где она размышляет о месте поэзии Пушкина в истории России. Также осталась пожилая дама, Анна Петровна Смирнова, которая так замечательно вела уроки немецкого в лингафонном кабинете.

Мне пришлось переделать весь план по урокам физики и астрономии, чтобы бы могли нагнать хотя бы часть материала, который мы пропустили, пока находились в ГДР. Хотя первые уроки в моём классе больше походили на сходку друзей, которые вспоминают «былые дни». Ксения оказалась в центре внимания. Она совсем не стала высокомерной, не стала важничать, и рассказывала о том, что ей предложили создать линию одежду в ГДР, даже как-то смущённо, будто считала, что не достойна этого.

Я смог напечатать фотографии, которые сделал в ГДР. Конечно, получилось не всё. Но на удивление фотографии в физико-математическом салоне Дрездена оказались очень хорошего качества. И я, повозившись в гараже несколько ночей, смог воссоздать несколько старинных приборов, и даже у меня получился небольшой телескоп. Как выяснилось, когда я пребывал в реанимации, ребят свозили в Дрезден, показали им галерею старых и новых мастеров, но вот увидеть приборы, созданные учёными в прошлых столетиях, им не дали. И когда я продемонстрировал ребятам фотографии, это их заинтересовало.