Назарка-атаман
Шрифт:
Дай, думаю, прослежу, куды погнали, авось, оправдание какое-нибудь будет мне.
Перекрестился и тихонечко пошел. Иду вдоль овражка, следы примечаю. К Марьевке так и есть погнали…
Кто же это за люди были?..
Стал пересекать овраг, а оттуда опять какие-то люди… С винтовками… В окопах, кажись, сидели.
— Стой!.. — кричат, — что за человек? Красный или белый?..
Окружили меня, а я, братцы мои дорогие, и не знаю, что говорить. Хлопаю глупыми глазами, как баран, бормочу.
Ну, схватили меня.
— Это, — говорят, — шпеён. Тащи в штаб.
Тут я и понял, что белые, наверно, подошли.
Приводят меня в штаб ихний. Начальник — офицер с саблей и красным картузом. Казак.
— Кто такой?..
— Так и так, ваша милость. Пастух я…
— Врешь!.. Какой ты пастух?.. Шпеён ты… Расстрелять его!..
Тараске страшно стало за Федорыча. Лежит не дышит.
— Ишь ты. сволочи!.. — но выдержав, выругался Степан вслух.
— Да, друзья мои… — продолжал Федорыч. — Затряслись у меня ноги, дух захватило.
— Что вы, люди добрые, — кричу, — какой я вам шпеён…
— Расстрелять, и больше ничего!.. И повели меня, да винтовками в спину.
— Господи, боже мой! И не вижу сырой земли под собой…
Вдруг, глядь, на дороге Андреев Анисим, наш бывший староста?.. Небось, помните?..
— Знаем, знаем! — отозвались слушающие. — Анисим теперь куды-то провалялся. Наверно, убег с белыми…
— Здорово, Федрыч, — говорит. — Тебя что?..
— Шлеёна. — отвечают, — ведем расстреливать…
Анисиму, вишь, чудно.
— Зря, говорит, ведете. И вправду он пастух. Я его знаю.
Анисим, вишь, у них начальником каким-то был.
Ну, мне влепили плетей десять и отпустили на все четыре стороны.
— Иди, говорят, старый чорт, да по попадайся…
— И на это спаси Христос…
Больше ничего не слышал Тараска. Свежая ночь и пахучие снопы убаюкали измученного парня.
— Малец, а малец, вставай!.. Уже разгулялось…
Тараска открыл глаза и тут лее зажмурился, до того сильно и ярко хлестало солнце.
Федорыч запрягал лошадей.
— Вставай, а то мы сейчас уедем…
Быстро вскочил с теплого места.
Федорыч указал ему дорогу.
Не успел Тараска пройти шагов двести, как сразу, с боку засверкал и пруд. Вон и полоса отца. Вон и мать в люльке Дуньку качает.
Побежал, сломя голову.
Мать как увидела, так и ахнула.
— Кормилицы!.. Да где же ты был? Вся душа истомилась…
Отец бросил жать, подошел, отирая нот.
— Ну п напугал! Мать-то ревела всю ночь…
— Молоко-то я… Молоко…
— Ну, что молоко?..
— Разбил… Горшок разбил…
— Ну его к шуту и молоко… Сам-то, слава богу, жив вернулся…
— Хотел было я тебе уши драть, — угрюмо проговорил отец. — Где ты был, сучий сын?.. Разиня…
Тараска стал рассказывать, а отец ответил вставая:
— Зря тебя волки не слопали!
— А я, тятька, не боюсь!.. Я теперь бедовый!.. А ты слышал, как Федорыч был у белых и как его хотели расстрелять?..
— Нет. Ты нешто знаешь? — удивился отец.
— А я знаю! Вот ужо расскажу. Мама, давай Дуньку качать!..
РАСЧЕТНАЯ КНИЖКА
Хорошо на заводе. Целый город. Трубы до неба, дымятся без конца.
По двору, по рельсам-узколейке ползет паровоз.
Постоянный, беспрерывный гул. Это в цехах. В литейной или прокатной тяжело дышат печи, мигают пламенем. Визжат краны-подъемники, и вдруг с грохотом срываются цепи и железо. И долго эхо разносит этот грохот по всему заводу.
Кто не знает завода, страшно покажется.
Петровна, мать Данилки, работает в болтовом цехе. Длинный, прокопченый корпус. Согнувшись над прессами, работницы следят не отрываясь, как машина ровно постукивает:
— Так-так… Так-так…
Отлетают в сторону гайки, болты. Работа не очень трудная, сидеть, следи только, чтоб болт правильно и во время в ямку под пресс попал.
— Петровна, кончай!.. — блестит зубами комсомолка Наташа.
Все работницы в серой, грубой прозодежде. От работы вся прозодежда почернела. Блестят металлической копотью и лица.
— Ой, бабоньки, не выгоню норму… — охает Петровна, — недужится мне…
— Да что с тобой? — подскочила Наташа.
— Надорвалась она, — объяснила соседка, бойко отбивая гайки. — Шутка ли, заставляют оттаскивать ящики по четыре пуда в каждом…
Заговорились работницы. Не женская работа, вишь. Здесь. При старом хозяине-французе бабы не работали. Война началась, их стали принимать. После уж, кто без мужа и вовсе остался — с фронта не вернулся. Кормиться надо, так на заводе и пришлось остаться.
Петровна в большом уважении. У ней муж Павел Кузнецов большевиком оказался, за революцию погиб.
Раньше бедно жил, а грамотный был. Как пошли Советы защищать, первый в отряд красноармейцев пошел. А теперь большой красный дом, что напротив завода — клуб — в честь товарища Кузнецова прозывается.
«Отдохнуть бы… Подмоги нет…», думает, и мысль о детях (дома трое остались) затуманила усталую голову.
Ходит по цеху мастер. Злой. Бритый, ровно англичанин. Трубкой дымит, скользит взглядом из-под густых бровей по работницам.
Давно бы уволил Петровну, слаба совсем, норму не выгоняет в последнее время, да ячейка раз навсегда наотрез ему приказала:
— Кузнецова Анисья не подлежит сокращению. Ей и вовсе пособие нужно давать… У ней дети…
Задымил еще пуще трубкой мастер. Ничего не сказал.
Как завыл гудок на смену, ровно сорвалось что. Выходили беспорядочной кучей из черной двери табельной и веером рассыпались по улице.
Петровна охала. Поправив платок, она последней протискалась к выходу.