Чтение онлайн

Идиллия, пахнущая холодными яблоками и немножко прелой листвой!

— Муж, перестань подкармливать пса! — грозно велела матушка, усадив нерадивое дитя и сунув ему чашку с булкой. — Он и так нас всех уже обожрал!

Вышеупомянутый пёс развернулся, отчего стол дрогнул, жалобно звякнув чашками, и высунул из-под угла скатерти будкообразную морду, выражающую глубокое изумление и даже обиду. Кира, остро реагирующая на несправедливость во всех её проявлениях, немедленно сунула в сторону будки оладью. Шарик — в девичестве Шарейлинбах Аран Дейсерр — пёс поистине герцогских кровей и аристократического воспитания, в сторону взятки даже ухом не повёл. Но оладья исчезла. Кажется, у колдунов такие чудеса назывались трансгрессией[1].

— Давай лучше перестанем подкармливать ребёнка, — жизнерадостно отозвался из-за газеты отец. — У неё есть собственный дом, работа и личная жизнь. А пёсик ещё молодой, ему расти надо.

Пёсик тяжко вздохнул, неловко двинул задом и едва не снёс стул вместе с «ребёнком».

— Я на тебя в суд подам, — пообещала нежная дочь заботливому папе. — За жестокое обращение с детьми.

Господин Рейсон чуть опустил газету, продемонстрировав большие очки в роговой оправе, съехавшие на самый кончик хрящеватого носа. Хмыкнул, глядя на сооружённое Кирой чудовище: булка, разрезанная пополам, намазанная маслом, накрытая сверху солидным ломтём ветчины и стыдливо замаскированная ломтиком сыра.

— А варенье? — скептически поинтересовался папенька. — Тут явно не хватает варенья.

Непочтительная дочь только фыркнула в ответ. Собственно, ответить связно она при всём своём желании не смогла бы — монстр требовал тщательного пережёвывания.

— Муж! — призвала к порядку супруга, вознамерившегося опять за газетой скрыться, госпожа Рейсон. — Ты хотел серьёзно поговорить с Киреллой.

Жила в матери Киры непоколебимая уверенность, будто поддерживать иллюзию главенства в семье мужчины просто необходимо. Естественно, видимость эта никого не обманывала, в том числе и потенциального главу. Но все Большие Разговоры доверялось вести исключительно отцу. По крайней мере, начинать их.

— Да, Кир, я хотел с тобой поговорить, — обречённо согласился господин Рейсон, аккуратно складывая газету и пристраивая сверху очки. Без них глаза почтенного отца семейства стали близоруко-беспомощными и по-детски наивными. — Твоя мама считает…

Матушка предупреждающе кашлянула.

— В смысле, мы считаем, — поспешно исправился оплошавший супруг, — что тебе необходимо сменить работу.

— И чем вас теперь моя работа не устраивает?

Кира длинно, как удав, сглотнула последний непрожёванный кусок и горло немедленно заболело.

— Понимаешь, дочка, нам кажется, что…

— Кирелла, такие амбиции, как у тебя, могут завести слишком далеко, — не выдержав, встряла мать. — Это небезопасно и совсем уже не смешно. Против ветра плевать очень непродуктивно.

— Как раз очень продуктивно, мама. Оплёванная физиономия — это всё-таки результат.

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю, — с выбранного ею пути сбить госпожу Рейсон всегда было нелегко. — Тот твой летний процесс чересчур много шумихи наделал. И утихать она не собирается. Я, конечно, всего лишь скромный врач. Но даже мне хватает мозгов понять, что будет, если перейти дорожку инквизиции. Я просто боюсь за тебя, дочь!

— Попей пустырника, — посоветовало ласковое дитя, невозмутимо намазывая вареньем новую булочку. — Говорят, валерьянка ещё помогает.

— Кирелла, не юродствуй! — строго постучала по краю стола пальцем матушка. — Я тебя слишком хорошо знаю. И понимаю, что в угоду своей карьере ты готова принести в жертву всё. Даже здравый смысл!

— Не всё, — помотала головой Кира. — Шарика не принесу. Вас, пожалуй, тоже, — кот, сидящий напротив ведьмы, глянул на неё укоризненно. — А тебя запросто, — заверила Маркиза адвокат, — ты Ли сожрать хочешь, начхав на то, что она не просто какая-то там крыса, а почтенный фамильяр.

— Кир, — укорил дочь отец.

— Так я же права! — возмутилась адвокат.

— Не пытайся заговорить нам зубы! — прикрикнула госпожа Рейсон. — И отделаться своими несмешными шуточками тоже не старайся! Я прекрасно понимаю, что ты не оставишь идею работать в столице. Благо моя любимая свекровь накрепко в тебя вдолбила эту непомерную амбициозность, но…

— Мамочка, ты действительно надеешься убедить меня сменить работу? Нет, правда? — до Киры, наконец, дошло, что родительница, кажется, говорит вполне серьёзно. — Вот я, Кира Рейсон, сейчас всё брошу и устроюсь… Ассистенткой при ведьме или секретаршей, например? Когда у меня только-только начало получаться?

— Кир, детка, — грустно сказал отец, — у тебя ещё пока ничего получаться и не начиналось. Ну, плюнула ты на хвост инквизиции, так это ещё не успех.

— Пусть так, — упрямо мотнула головой адвокат, — пусть не успех, а только старт. Но я своих шансов упускать не собираюсь. Да, я хочу работать в столице, я хочу сделать себе имя. Я на самом деле хочу изменить законы и не только ради справедливости…

— Но и ради того, чтобы сделать себе имя, — вздохнул господин Рейсон.

— А я это только что сказала, — не только мать в этой семье было тяжело сбить с панталыку. — В конце концов, я хочу выйти замуж и родить дочь. Но так, чтобы это не мешало моей карьере. Ведьма из меня не выйдет, но это ещё не значит, будто я крест на себе должна ставить!

— Что ты кричишь? — поинтересовалась мать. — Про устремления мы всё прекрасно знаем с тех пор, как тебе пятнадцать исполнилось. Но уж больно путь ты опасный выбрала.

— Мамочка, честное слово, — горячо заверила родительницу Кира, — не собираюсь я бодаться с инквизицией! И вообще ближайшую пару лет ни с кем из них встречаться не желаю. У меня свои планы.

Матушка на это оптимистичное заявление только хмыкнула скептически. Но дальше пытаться разубедить родительницу ведьма не стала. В конце концов, каждый имеет право на собственные заблуждения.

***

Каким бы страшным словом не называлось госучреждение, а суть его от поименования не меняется. Ну, «полиция», «инквизиция», да даже «государственная служба исполнения наказаний», а всё одно — скучная и унылая контора. Узкие коридоры, облупившиеся потолки, вытертые ковровые дорожки и казённые двери с невнятными табличками. И, главное, тишина: особенная, конторная, глушащая любой звук не хуже ватного одеяла, немедленно, прямо с порога вызывающая дикую зевоту.

И кабинеты везде одинаковые: тошнотно-жёлтые стены, засиженные мухами оконные стёкла, на подоконнике издыхающая герань, а за окнами непременно унылая липка, на которой так и тянет повеситься, лишь бы избавиться от служебной скуки.

Правда, инквизиция, на которую бюджетные денежки выделялись традиционно щедро, могла себе позволить излишества, но без игривости. Ну, отделили обшарпанные столы служащих низенькими стеклянными перегородками, так ведь веселее от этого не стало. На новенькие стены немедленно налипли те же мухи, стёкла украсили жирные отпечатки пальцев и тут же выцветшие записки. Смертельная же ежедневная тоска никуда не делась.

Правда, в группе господина Тейлора, за два месяца своего существования успевшей получить прозвище «ведьмины няньки», с утра царило некоторое оживление. И то событие: секретарь Самого уже три раза звонил, требуя начальство явиться пред светлейшие очи, а начальство изволило отсутствовать. В воздухе начал ощущаться запашок скандальчика, поэтому сотрудники вели себя дисциплинированно: спиртовку и маленький чайничек спрятали в тумбочку, курить поминутно не бегали. А если и отлучались, то исключительно поодиночке и с озабоченным видом. На явившегося, наконец, начальника группы смотрели по-собачьи преданно, но встревоженно.