Чтение онлайн

Атаман оглянулся на кадета и наконец, замедлился, сбавил шаг, а потом и вовсе остановился.

– Тебе чего надо? – огрызнулся он. – Чего ты со мной увязался?

Грегори на мгновение растерялся, но тут же взял себя в руки, и угрожающе сопя, придвинулся к атаману вплотную.

– Не надо со мной так говорить, – тяжело произнёс он. – Я не из твоей шайки. Ты сам меня с собой позвал, так? А теперь что ж?!

– Я? – поразился атаман, не обращая внимания на угрозу в голосе кадета. – Я тебя позвал в Летний сад всего лишь. А теперь… – он на мгновение запнулся, выбирая слова – должно быть, вспомнил, что Грегори не такой же уличник как и он, а всё-таки кадет (будущий офицер!) и дворянин. Хотя такое чувство, как страх, скорее всего, атаману было неведомо. – Ну… не стоит тебе ходить туда, куда я иду…

– Не понял? – мотнул головой кадет. – Почему это ещё?

Бульвардье помялся несколько мгновений, потом всё же пояснил:

– Плохо кончиться может. Там… – он махнул рукой в неопределённом направлении, куда-то на юго-восток, – там такие как ты – редкие гости.

– Такие, как я, – повторил Грегори. И тут до него дошло. – Чистая публика, что ли?

– Ну да, – пожал плечами Яшка. – На Лиговский такие заглядывают редко. Делать там вам совершенно нечего.

– А плохо-то почему кончится? – всё ещё не понимал кадет.

– Не любят там ни кадет, ни гардемарин, ни офицеров, ни полицию, – терпеливо пояснил атаман. – Побить могут.

– А я драк не очень-то и боюсь, – холодно обронил Грегори – намёк атамана на то, что он, Гришка Шепелёв, Грегори, может испугаться драки с оборванцами, привёл его в бешенство и окончательно склонил к тому, чтобы обязательно пойти на Лиговку вместе с Яшкой. – Надо будет, так и накостыляю твоим…

– Там не мои, – поправил его Яшка. Смерил кадета взглядом с головы до ног, словно видел впервые и теперь прикидывал, на что тот годится. Видимо, вспомнил осенние стычки, шевельнул щекой. Предупредил. – Лиговские – самые большие сорвиголовы в Питере. Туда даже полиция опасается заходить.

– И что ж с того? – бросил Грегори, понимая, что Яшка больше не станет спорить. – Ты же идёшь туда. Или надеешься, что тебя не тронут…

– Если не успеют, – согласился Яшка. – Лиговские чужих не любят, а я для них чужак. Почти такой же, как и ты. Только я – уличник, а ты – чистая публика. Могут сильнее не полюбить, чем меня.

Грегори махнул рукой, словно говоря – а не всё ль равно? Двум смертям, как известно, не бывать, а одной не миновать. Мальчишки двинулись дальше по набережной (впереди уже виднелись башни Аничкова моста), и Грегори вдруг спросил:

– А как же этот? – и мотнул головой в сторону оставшегося где-то позади Летнего сада. – Он же из чистой публики, разве нет?

– Кто? – не сразу понял Яшка. – А! Париж-то?!

– Ну да.

– Кто тебе сказал, что он из чистой публики? – развеселился атаман. Теперь, когда Грегори настоял на своём, хмурый настрой обоих как рукой сняло. – Ты вот думаешь, кто он такой?

– Да я даже и не знаю, – пожал плечами кадет. – Я сначала думал, жуир 15 какой-нибудь, денди. А теперь понимаю, что не таков он, не великосветский хлюст…

– Вор он, – веско сказал атаман. – Из дорогих. Не из тех, что как мы, мелочишку из карманов у богомольцев на паперти щиплем, или там, когда повезёт, кошелёк можем срезать у раззявы. Париж берёт особняки, дворцы даже иногда…

– Дворцыыы? – протянул недоверчиво Грегори, сделав круглые глаза. В то что Париж – вор, он поверил сразу. И ничуть не удивился – мог бы и сам догадаться.

– Ну врать не буду, сам не видел, – неохотно ответил Яшка, – а только поговаривают, он дворец Белосельских-Белозерских однажды на полмиллиона обнёс. Может, и правда…

– А полиция что же?

– А что полиция, – пожал плечами Яшка. – Им с того тоже небось, мзда перепала. Не каждому, конечно, а уж полицмейстеру-то наверняка. Вот они ищут мелочь вроде тех, кого сейчас на Лиговке увидишь. А Париж на паркетах скользит…

– И высматривает на балах, где что украсть, – понял Грегори, покачав головой. Ай да воры питерские! – Сейчас вот к генеральше фон Шпильце, должно быть, добирается…

– К Амальке-то? – засмеялся вдруг Яшка и даже рукой махнул. – Вот уж нет…

– К Амальке? – удивился кадет. – Амалия Потаповна-то…

– А ты что, думаешь, она тоже из чистой публики? – губы атамана скривились. – Генеральша, как же…

– А нет? – поразился Грегори.

– Нет, конечно! Толком вообще никто не знает, кто она – не то полька, не то француженка, не то вовсе жидовка или чухонка. Она совсем недавно ещё камелией была… – весело сообщил Яшка. Казалось, ему нравится ошарашивать Грегори такими подробностями питерского дна – слишком уж смешно удивлялся кадет. – Ну содержанкой, ну!

Кадет покраснел.

– А теперь?

– А сейчас сама камелий воспитывает.

– Для чего воспитывает?

– Экий ты непонятливый, а ещё учёный, из благородных, – с сожалением сказал Яшка и снисходительно пояснил. – Ну вот подберёт на улице девочку покрасивее – из порядочных, конечно, не из нашего брата, нашим-то иногда и в двенадцать лет уже поздно бывает к такому делу, подкормит её, воспитает… а потом какому-нибудь благородному её в камелии и пристроит. Не забесплатно, понятно уж.

Грегори казалось, что покраснеть сильнее нельзя, однако ж оказалось, что можно. Сразу вспомнились вчерашние слова Ширинского-Шихматова, который назвал генеральшу фон Шпильце тёмной личностью. Князь ничего, скорее всего, не знал точно, но интуиция добрейшего Сергея Александровича, видимо, не подвела.

Тёмная личность Амалия Потаповна.

Темнее некуда.

– Это низко, – сказал он, пройдя несколько шагов в молчании. – Низко и мерзко.

– Это слова и дела господские, – чуть посмурнел Яшка. – А средь наших каждый живёт с чего может.

– Но на такое дело нужны деньги, – сказал Грегори после нового недолгого молчания. – Понятно, что она получает мзду от… – он помедлил, словно не в силах выговорить слово, – от покупателей, но для самого начала – всё равно нужны были.

– Ну а с чего ты думаешь, она с Парижем-то дружит? – засмеялся Яшка. – Может ей с того полумиллиона от Белосельских тоже что-нибудь и перепало. Потому сама и смогла из камелий вырваться.

Грегори снова умолк, переваривая услышанное. Северная Пальмира открывалась ему с какой-то новой, совершенно незнакомой стороны, и нельзя было сказать, что эта сторона была приятной. Так бывает, когда встретишь одетую по последней парижской моде даму, а тут ветер срывает с неё вуаль и парик – и вместо прекрасной незнакомки открывается облыселое морщинистое лицо Бабы Яги с торчащим изо рта единственным пожелтелым клыком.