Чтение онлайн

И вот однажды Лавик-Гудолл стал свидетелем, как Юнона переместилась вверх иерархии.

Незадолго до этого события Гудолл заметил, что «между Черной Феей и Желтым Дьяволом возникла какая-то странная близость». Собаки — рассказывает он — постоянно бежали бок о бок, сворачивались на земле рядышком друг с другом, и Желтый Дьявол метил те же куртинки трав, что и Черная Фея.

И вот, как-то «Юнона, проходя мимо Желтого Дьявола, приостановилась, и он попытался ее лизнуть». Черная Фея решила, что низкоранговая самка грубо попирает ее иерархическое право на Желтого Дьявола, и «мертвой хваткой вцепилась в горло Юноны».

Юнона вывернулась и тоже запустила зубы в горло Черной Фее, так, что «кровь потекла в пасть Юноны и закапала на землю». Фея стала слабеть, потом внезапно «испустила душераздирающий вопль и свалилась на землю, а Юнона разжала зубы и стояла, задыхаясь, над неподвижным телом».

Лавик-Гудолл был уверен, что Черная Фея мертва. Но секунду спустя она приподняла голову. «Юнона, — рассказывает Гудолл, — бросилась к ней и Черная Фея застыла, как мертвая».

Так повторялось несколько раз, пока Юнона не «позволила бедняге встать на ноги».

«Тут уж Черная Фея сама себя превзошла, проявляя полную покорность, — пишет Лавик-Гудолл, — она лизала губы и пасть Юноны, виляя хвостом и прижимая уши, растягивала губы в угодливой улыбке».

Гудолл снова встретил стаю Чингисхана через полтора месяца. Юнона занимала уже второе место в иерархии самок, то место, которое раньше принадлежало Черной Фее.

Одним словом, животные показывают повышенную готовность защищаться, и не проявляют ни малейшей склонности захватывать власть над сородичами.

Человек в этом смысле мало чем отличается от животных.

Поэтому Адлер говорит, что комплекс превосходства, это защитная тенденция, и она только «со стороны воспринимается, как тенденция захватническая».

От чего же защищается человек и что он защищает?

Адлер не считает, что невротик, как, между прочим, и здоровый человек, хочет победить общество и навязать окружающим свою власть, он говорит, что невротик хочет одержать «победу над принуждением со стороны общества».

В чем, спрашивает он, выражается «достижение власти над ближним» у невротиков? В том что «невротик значительно сильнее, чем нормальный человек» отвергает «принуждение, требования окружающих и обязанности перед обществом».

Один пациент Адлера в детстве испытывал «чрезвычайно сильное давление со стороны окружавших его людей». Из-за этого у молодого человека «сформировался образ крайне враждебного внешнего мира».

«Все требования окружения, — рассказывает Адлер, — он воспринимал как невыносимое принуждение».

В конце концов, пациент развил «трансцендентальную аффективную идею, будто он является единственным живым существом, а все остальное, особенно люди, — только видимость».

Адлер говорит, что пациент таким образом «осуществил свое стремление к власти». Попросту говоря, он избавился от власти общества, как бы исключив общество из своего сознания.

Стало быть, можно сказать и по-другому: путеводный идеал человечества, это не стремление к власти и превосходству, а стремление избавиться от чужой власти и чужого превосходства.

«Властолюбие, — пишет Адлер, — начинается со страха оказаться во власти других людей и стремится к тому, чтобы заблаговременно захватить власть над другими в свою пользу».

Это означает, что потребность во власти появляется у человека не потому, что он хочет испытать удовольствие от господства, а тогда, когда он становится объектом чужой власти и произвола и испытывает от этого неудовольствие.

И в надежде избавиться от этого неудовольствия, люди испытывают потребность в могуществе, желание мстить, наказывать, подавлять тех, кто их обижает, водворять справедливость и осуществлять возмездие.

Не случайно по результатам общенационального исследования, проведенного Вероффом, была установлена повышенная потребность во власти «у людей с минимальными доходами, низким образовательным уровнем, выросших в распавшихся семьях, у цветных, а также у вдовцов старше пятидесяти лет».

Это как раз те люди, которые чаще других подвергаются произволу власти и давлению окружающих. И они сильнее других хотят власти, чтобы защититься от власти других людей.

Правда, стремление к власти и превосходству имеет двусмысленную природу. Эта двусмысленность состоит в том, что никогда нельзя однозначно сказать, к чему человек стремится на самом деле: к власти или к свободе от чужой власти, потому что, стремясь к свободе, он в то же время стремится к власти, а, стремясь к власти, он стремится к свободе.

Тут, конечно, нет никакого внутреннего противоречия, потому что свобода, это и есть власть. Чтобы получить свободу, нужно узурпировать власть. Только тот, кто имеет власть, может быть свободным, и только тот, кто свободен, имеет власть.

Обе эти категории — власть и свобода — выражают положение человека в иерархии, его иерархический ранг. Можно еще сказать, что иерархический ранг человека, это мера его свободы и власти. Он имеет власть и свободу над теми и от тех, кто стоит внизу, и находится в зависимости от тех, кто выше его.

Похожая мысль попадалась мне у одного анонимного автора. Они пишет, что жажда свободы и власти «почти тождественны и параллельны» и, что «достижение все большей власти — это единственный путь к все большей свободе».

Он, правда, не знает, что делать с отшельничеством, и говорит, что люди становятся отшельниками, чтобы приобрести власть хотя бы над самими собой.

Но эскапизм как раз и показывает, что человеку не нужна власть сама по себе, что ему нужна свобода. И он борется за власть, чтобы приобрести свободу, или приобретает свободу, убегая от действительности.

Стало быть, покушение на власть и свободу, это покушение на иерархический ранг, и адлеровская «попытка преодолеть чувство своей недостаточности, незащищенности, слабости», есть переживание низкого иерархического ранга и стремление избавиться от этого мучительного переживания.

Таким образом, вечный страх проиграть, потерять свободу и оказаться внизу иерархической пирамиды, эта неубывающая и мучительная забота об иерархическом ранге и есть тот внутренний импульс нравственного поведения, который так давно ищет моральная философия.

Правда, например, Кант в отличие от других мыслителей считал, что инстинкты не могут быть движущей силой нравственного поведения. Главный их недостаток состоит в том, что они слишком зависимы от настроения и игры природы.

Добросердечный человек может оказаться в дурном расположении духа, и никакая врожденная склонность уже не побудит его к добродетели. Еще хуже, когда природа вложила в человека черствую душу, которую ничто не может принудить к нравственным поступкам.