Чтение онлайн

Я взял флакон, министр быстро вышел из палаты, Я не успел даже сказать «спасибо».

Через несколько дней Зайцев действительно собрал консилиум. Однако пригласил он не периферийных, а трех московских профессоров. Я не возражал — тут уж не до жиру, хоть такие изменения в моем положении.

Профессора меня тщательно осмотрели в пришли к выводу: чтобы прекратился остеомиелит, необходимо укоротить кость сантиметра на три.

Совершенно неожиданно для самого себя я спросил:

— А как же тогда прыгать?!

Профессора весело расхохотались. Я сообразил, что, видимо, сморозил глупость, поспешно поправился:

— Я хотел сказать, как я вообще буду ходить?

— Как все люди. Только чуть прихрамывать.

Я уточнил:

— С палочкой?

— Это уж как захотите!

Я озадаченно пробормотал:

— Ну да. Понятно…

Во рту стало сухо. Я не мог поверить в эту дикую реальность, которая обрушилась на меня, — остаться на всю жизнь хромым. Мне, самому прыгучему человеку на свете. Неужели это неизбежно?

Я напряженно проговорил:

— Я подумаю. Можно?

Профессора снисходительно разрешили:

— Разумеется. Только недолго.

От укорочения я отказался. Во-первых, было известно, к чему зачастую приводят подобные операции: больному отрезают три сантиметра кости — остеомиелит не прекращается; затем еще два — тот же результат; снова три — нога все равно продолжает гнить. В итоге нога укорачивается на восемь-десять сантиметров, а толку никакого. Во-вторых, интуиция подсказала, что придет время, когда найдется настоящий мастер своего дела, а вместе с ним и иной способ моего излечения. Ну а, в-третьих, укоротить ногу я всегда успею.

Мой тренер вдруг пропал, он не приходил ко мне уже больше месяца. Однажды я увидел Скачкова из окна больницы, поскакал на одной ноге навстречу ему по коридору, обрадованно спросил:

— Ко мне?

И по растерянному лицу Скачкова сразу понял, что нет. Во мне все так и заныло. Скачков не сумел соврать, отведя взгляд, смущенно ответил:

— Я, собственно, к Лагунову. Он, понимаешь, связки совсем некстати потянул… А к тебе, вообще, тоже хотел…

Лагунов был его новый ученик, на три года моложе меня. Я молчал.

Тренер осторожно поинтересовался:

— Ну как ты?

— Все так же.

— Да-а, — протянул он. И тут же, будто оправдываясь, добавил: — Я, понимаешь, с командой замотался, потому и не был…

Мне стало тягостно от его лжи. Я сказал:

— Ну, мне идти. До свидания.

— Да, да, — охотно согласился Скачков. — Я обязательно зайду к тебе.

Я отвернулся от него, на костылях поковылял в палату. Он меня вдруг окликнул:

— Мить!

Я приостановился, недоуменно обернулся. Тренер поколебался, затем сказал:

— Давай поговорим откровенно, Мить?

Я кисло улыбнулся:

— Зачем? Все и так ясно.

Скачков напряженно спросил:

— Что?

— Не можете же вы столько времени ходить сюда и рассказывать всем сказки, что Буслаев снова будет прыгать? Вам дальше двигаться надо, Я вас понимаю.

Скачков отвел взгляд. Несколько секунд смотрел в сторону, затем неожиданно предложил:

— Я тебе в аспирантуру помогу устроиться, хочешь?

Чтоб окончательно его не расстраивать, я сказал:

— Хочу.

Он сразу повеселел:

— Ну вот и хорошо! А я еще приду. Выкрою время и приду.

Он быстро зашагал от меня по коридору. Я поглядел ему вслед, подумал:

«Не придет!»

И действительно, он больше не пришел…

Наконец появилась моя супруга. Не оправдываясь, она с порога объявила, что уезжала в длительную командировку, а если я думаю…

Я перебил ее:

— Я уже ничего не думаю.

Людмила чуть опешила, изумленно спросила:

— Почему?

Я спокойно ответил:

— Так лучше.

Она заплакала. Тихо и искренне. На жену подействовало, что я так безропотно воспринял ее долгое отсутствие.

Людмила снова стала каждый день ходить в больницу, ухаживать за мной, носить продукты. Наши взаимоотношения вроде бы опять наладились…

В больнице было скучно. Мучаясь от безделья, я читал все, что попадалось в руки, — газеты, книги, журналы. Из газет я узнал, что одна за другой начали давать ток атомные электростанции, ежедневно вступали в строй два-три новых промышленных объекта, создавались автоматизированные блюминги с производительностью в два раза выше зарубежных, на орбиту выводился очередной космический корабль, теперь уже трехместный, с В. Комаровым, К. Феоктистовым и Б. Егоровым на борту… Я вдруг остро ощутил оторванность от мира, неприятную опустошенность. Я подумал, что, в сущности, я никому не нужен. Есть ли я или меня нет, в окружающем мире мало что изменится…

Странно, но за собой я стал наблюдать как бы со стороны. И, наблюдая, я чувствовал — в моей душе что-то неуловимо переворачивается. Словно до аварии я ходил на голове, а теперь начал вставать на ноги. Все, что раньше было обыкновенно, привычно, неинтересно, вдруг стало приобретать ценность. Прежде всего люди. Я ведь не видел людей. Когда они кружили вокруг меня восторженным роем, я видел только толпу. Что-то жужжит, наговаривает, хвалит, а я сам себе на уме… И вдруг этих людей не стало рядом со мной. Я задумался над этим и пришел к горькой истине: оказывается, кроме жены, у меня, по сути, никого и нет. Кислов, Воробей — да, они оставались самыми верными, но все-таки приятелями. Они не несли всех тягот, которые тянула Людмила на протяжении этих восьми месяцев. Именно она — я вдруг остро ощутил это — и осталась самым близким для меня человеком. Со своими скандалами, капризами, прихотями, но единственным другом. Ее жалость ко мне — то, что я раньше посчитал бы оскорбительным, — превратилась для меня в ту соломинку, за которую цепляется каждый утопающий. Стыдно признаться, но я стал бояться, что она меня бросит.

Однажды ночью, лежа на своей больничной койке и раздумывая о наших ссорах с Людмилой, я подумал: «Пропади все пропадом — слава, деньги, известность! Была бы только рядом она».

Но вслух я ей этого не сказал. До сих пор не знаю — может быть, напрасно?

Радость в жизни непостоянна, на нее отпущены минуты, а вот неудачи сопровождают нас всю жизнь. Видимо, на роду мне было написано испытывать минуты счастья лишь в поездах, под стук колес, один на один с собой. Как только я выходил из вагона, на меня сразу наваливалась куча неприятностей.

Я вновь почувствовал сопротивление. Было странное ощущение, что передо мною все время стоит некая стена. Причем стену эту возводят явно неглупые люди, все делалось тонко, терпеливо, расчетливо.

После решения ЦК КПСС создать на базе нашей проблемной лаборатории филиал одного из институтов по травматологии я столкнулся с массой препятствий.

На первом этапе строительства нужно было заложить и построить внеплощадные инженерные сети: водопровод, канализацию, энергоснабжение, радио, телефон, экспериментальные мастерские, котельную.