Чтение онлайн

Вскоре показался город, окружённый стеной, с распахнутыми воротами и двумя золотыми скакунами на мраморных постаментах перед ними. Когда подъехали, Сарай-Берке был уже взят. Передовой отряд орудовал в городе, откуда раздавались крики и шум, тянуло дымом. Из ворот по несколько человек выбегали освобождённые казаками рабы и бежали по дороге прочь от басурманской столицы.

Несколько казаков отбивали с постамента золотого коня, того, что находился справа. Егор подъехал к левому. Он почувствовал — именно этот конь или дух, живущий в нём, закинул его, Егора, в прошлое. Но конь не оживал, не шевелился, не пытался никого раздавить. На мысленный и обычный зов не откликнулся. «Значит, не время», — решил Егор и поспешил на помощь казакам, сумевшим отделить второго коня от постамента. Вместе с казаками, возчиками и несколькими рабами, не меньше десятка, решившими помочь — тоже, видать, о силе волшебных коней слыхали — они сняли золотого скакуна, поместили на волокуши, примотав верёвками.

Рабы поспешили прочь, казаки, вскочив на коней, направили их в город. Туда же погнали телеги четыре возчика. Пятый уступил место Матрёне и Егору, принимая поводья их кобыл. Из города выехал Межага с двумя мешками. Не спускаясь с коня, он высыпал содержимое мешков: украшения и меха, в телегу и велел трогать. После чего галопом, с разбойничьим свистом, умчался в город.

Егор натянул поводья и, глянув на блестевшего от солнца, оставшегося в одиночестве, коня, мысленно ругнулся, снова обозвав аспидом. Пара мощных, не чета их прежним кобылкам, жеребцов, легко тащила телегу и привязанные к ней волокуши. Матрёна постоянно оглядывалась на захваченный казаками город. Она даже встала на колени, повернувшись к жеребцам спиной. Но после того как чуть не слетела на одной из колдобин, села нормально, рядом с Егором.

Егор хорошо запомнил, где нужно с основной дороги съехать. Пока добрались до съезда, обогнали несколько группок рабов. Им махали вслед. Седой, как лунь, старик с обрывком верёвки на шее, плюнул на золотого коня и прошептал проклятье. После чего перекрестил Матрёну и Егора, пожелав им лёгкого пути.

Ехали Матрёна с Егором, как могли, быстро. Понимали, после захвата города, ордынцы могли гонца послать за ушедшим воинством. И отряд басурманский, скорее всего, назад поспешит. Бунт среди своих-то в любое время задавить можно.

Остановили лошадей неподалёку от родничка. Попили по очереди из ковша деревянного студёной водицы. У Егора в животе булькнуло, давно маковой росинки во рту не было.

— Потерпишь чуток или потрапезничаем? Там, в телеге, для нас не только сёдла припасли, но и сумку с едой, — спросила Матрёна.

— Потерплю, — ответил Егор, помогая Матрёне забраться на телегу. — Сначала наказ исполним.

По дороге к болоту Матрёна рассказывала о жизни в Пришибе, казачьем селе, о сельчанах, случаи забавные. Егор поведал о чудачествах деда Зуды, да проказах Васятки с Филькой. Старались оба вспомнить о весёлом, чтобы от дум тревожных отвлечься. Легко им было вдвоём, словно век друг дружку знали. Дорога за беседой показалась быстрой.

Проехав полянку, на которой его конь золотой поутру скинул, Егор остановил лошадей перед самой гатью. Дорогу через Зябкое болото проложили шириной в несколько досок — телега пройти могла.

— Что встал, Егорша? — спросила Матрёна и продолжила: — Давай до середины доедем, затем коней выпряжем, доски подрубим под волокушами, они в трясину и уйдут.

Егор улыбнулся и ответил:

— Есть у меня одна задумка, Матрёнушка. Коль выгорит — хорошо, а нет, так по-твоему сделаем.

Он выпряг из телеги жеребцов, оседлал, перекинул через одно седло перемётную суму с едой.

Матрёна спросила:

— Что мне делать, Егорша?

— Взбирайся в седло и отъезжай на край поляны. Там меня жди. Коней крепче держи, — ответил Егор.

Он посмотрел пристально на болото. Как и думал, под несколькими кочками виднелись любопытные жёлто-зелёные физиономии.

Дождавшись, пока Матрёна отъедет, Егор повернулся в сторону болота, отвесил поклон и произнёс:

— Девицы водные, кикиморы болотные, вы мне удружили, Матрёну отпустили, душеньку живую не загубили. Примите за то подарочек знатный, богатый: коня из чистого золота, да ещё безделушки всякие. Вот только уж больно конь тяжёл. Окажите милость, утащите сами к себе в тину-трясину. А я отойду, чтоб не мешать, не смущать.

Сказав так, Егор отошёл, пятясь, к Матрёне, и вскочил на второго жеребца. С края поляны они, не отрываясь, смотрели на гать и болото рядом. Верхом хорошо видно вокруг было. Ждали долго. Егору уже казаться стало, что не вышло, как нервно зафыркали, замотали головами кони, пошла волнами вода, покрытая ряской. Из под кочек стали появляться кикиморы. Чёртова дюжина набралась. Они окружили телегу и волокуши. Одна кикимора, видать, старшая, крикнула выпью, пронзительно, заунывно. Егор с Матрёной еле на месте лошадей удержали. Из воды выскочили два коня диковинных, сами изо мха, грива и хвост из водорослей.

Кикиморы впрягли болотных коней в телегу и направили прямиком на гать. Сами рядом поплыли и волокуши на руках понесли, досок не касаясь. Пройдя аршинов тридцать-сорок, кикиморы остановились и отпустили волокуши. Раздался громкий треск. От тяжести доски гати сломались, и волокуши пошли ко дну, утаскивая за собой телегу. Чудные кони и кикиморы запрыгнули сверху. Миг и на поверхности остались только расходящиеся по тёмной воде круги. Часть гати как корова языком слизала.

У Егора озноб прошёл по спине от понимания, что их ожидало, решись они сами через гать ехать. Все бы в трясину ушли вслед за конём золотым, вместе с телегой, волокушами и жеребцами. Матрёна тоже это поняла. Она сказала:

— Снова ты меня спасаешь, Егорша. Век мне за то не расплатиться.

— Ну, что ты, Матрёнушка, — смущённо отмахнулся Егор, — поехали отсель, да поскорее. А то у меня от голода живот к спине прирастёт.

Они развернули коней и поскакали по дальней дороге, что в обход Зябкого болота шла. Вскоре показался колодезный сруб, с крышей над ним, скамеечкой рядом, да столбом-коновязью с восточной стороны.

— Для путников приют, — пояснила Матрёна. Она спрыгнула с коня, Егор и помочь не успел, взяла суму перемётную, принялась доставать оттуда снедь. Тряпицу, в которую хлеб был завёрнут, на скамейку между ними положила. Вынула ещё свёрток, как развернула, запах пошёл аппетитный. Положили им казаки жареную на костре утку. Фляжку достала из кожи сделанную. Да пару больших красных яблок.

Егор, достававший воду из колодца, чтоб коней попоить, даже слюну сглотнул. Но, не суетясь, вылил воду в выдолбленную из дерева лохань. Поставил ведро обратно на сруб и только после этого подошёл к скамейке. Они с Матрёной произнесли коротенькую молитву и, уже не в силах терпеть, набросились на еду. С голодухи-то и чёрствый хлеб, и жёсткая, без соли, утка дивными яствами показались. Запили всё кваском из фляги. Утолив голод, сидели и грызли сочные яблоки. Матрёна задумчиво и с тоской посмотрела в ту сторону, откуда они приехали.

— Нельзя нам к отряду, Матрёна, — сказал Егор. — Прав атаман, мы с тобой в серьёзном бою — обуза.

— Умом понимаю, а вот здесь болит, — ответила Матрёна и прижала руку к груди. — Чует сердце недоброе.

Промолчал Егор, не сказал, что правду сердце чует, и утешать не смог. Не стал душою кривить.

Снова в путь пустились. Коней не гнали, как сказала Матрёна, басурмане в казацкую вотчину не совались. Отряды казачьи в силу вошли, а врагов воинство князя Донского знатно потрепало, проредило.