Чтение онлайн

Все остальные члены Чрезвычайной следственной комиссии сдержанно рассмеялись. Муравьев покраснел. Среди этих блестящих юристов, профессоров и академиков правоведения он был явным парвеню, выскочкой. Они издевались над ним, даже не стараясь скрыть свое презрение к назначенцу министра юстиции Временного правительства, такого же, на их взгляд, выскочки и ничтожества Александра Федоровича Керенского. Муравьев обиженно засопел и сделал вид, что углубился в бумаги, а тем временем Николай Дмитриевич Соколов продолжал развивать свою мысль:

– Скверный запах, согласитесь, господа. Но это запах истории нашей великой России!
– Соколов поднял указательный палец, чтобы подчеркнуть свою мысль.
– Здесь, в Трубецком бастионе Петропавловки, под эту вонь вершились великие дела, господа. Уж вовсе не амброзией благоухали здесь господа декабристы, наперегонки давая признательные показания государю императору Николаю Павловичу, а пахло здесь всегда кровью и дерьмом-с, прошу меня великодушно простить за модный нынче натурализм, господа. Ведь это наша с вами великая история, и сегодня нам с вами, господа, выпала великая честь и исключительное счастье понюхать ее с афронта, так что извольте не морщиться, коллеги. Это говорю вам я, бывший член Государственной Думы от партии кадетов, а ныне полномочный, гм, представитель Совета рабочих и солдатских депутатов. Да, будет нам, господа, что внукам рассказать.

Коллеги сидели все багровые от едва сдерживаемого смеха, расхохотаться в голос не приличествовало моменту. Председатель сердито постучал карандашом по колокольчику, призывая к порядку.

– Кто у нас сегодня по очереди?
– обратился он к секретарю.

– Проходимцы, - машинально ответил тот и разинул рот, глядя, как Муравьев поднимается со стула.

– Я вас па-пра-шу!
– Присяжный поверенный Муравьев грохнул кулаком по столу, так что колокольчик жалобно звякнул.
– Я вас па-пра-шу не устраивать здесь балаган!

– Так ведь...
– пискнул секретарь и осекся. Не мог же он сказать председателю, что тот сам разделил всех подследственных на три категории: министры царского правительства, высшие полицейские и жандармские чины царского режима и, наконец, третья группа, куда входили действительно разные сомнительные личности, подворовывавшие, кормившиеся и даже бескорыстно интриговавшие вокруг царского трона. Последних все члены комиссия за глаза называли "проходимцами".

– На сегодня назначен допрос Анны Вырубовой, - быстро поправился секретарь.

– Ага, - почему-то удовлетворенно сказал председатель и опустился на стул.
– Давайте-ка сюда эту царскосельскую Мессалину.

* * *

– Вас зовут Анна Александровна Вырубова, вы - рожденная Танеева. Председатель, не скрывая брезгливости смотрел на растрепанную старуху с одутловатым лицом землистого цвета.
– Сколько вам лет?

– Тридцать два.

– Вы состояли фрейлиной двора государыни или просто большого двора?

– Просто большого двора.

– Вы стали фрейлиной десять лет тому назад, в тысяча девятьсот седьмом году?

– В тысяча девятьсот седьмом году я вышла замуж, мне было двадцать три года, а фрейлиной я была сделана двадцати лет.

– Значит, некоторое время вы носили звание фрейлины, но не были знакомы с царской семьей?

– Да. Мой муж служил в походной канцелярии, мы взяли дачу в Царском Селе. Через год я развелась, у него психоз был. Я жила у родителей.

– Потом ваш муж был помещен в психиатрическую лечебницу?

– Да, он уехал в Швейцарию. Я его с тех пор не видела.

Председатель снова покраснел, похоже, эта дамочка решила водить его за нос. Почему она не говорит, что случилось между ней и мужем, после чего тот сошел с ума.

– Это все внешние факты, - сердито сказал он.
– Потом вы стали подходить все ближе и ближе?

– Да, то есть как, к чему ближе?

– Вы были уже близким человеком в семье бывшего императора. На какой почве произошло ваше сближение?

– То есть я не знаю, на какой почве. Мы с государыней вместе брали уроки пения. У нее низкий голос, а у меня высокий. Затем брали уроки рисования. Шили вместе. Читали.

– Беседовали...
– подсказал Муравьев.

– Конечно, беседовали.

– О Распутине, например.
– Председателю казалось, что он дьявольски хитер.
– Когда же у вас завязались тесные отношения с Распутиным? Вы ведь не отрицаете того, что были его горячей поклонницей?

– Горячей поклонницей - это слишком много. Он был умный человек, мне казалось, самородок, и я любила его слушать.

– Ага!
– Муравьев был похож на охотничьего пса, почуявшего близкую дичь и сделавшего стойку.
– Это ведь не был интерес холодного наблюдателя, это был интерес женщины, захваченной его идеями.

– Я всегда верила в Бога. У меня было очень много горя, муж с ума сошел, при дворе моя жизнь была совсем нелегка.

– А вы знали, что Распутин был развратный и скверный человек?

– Это говорили все, я же лично никогда не видела, может быть, он при мне боялся, знал, что я близко стою от двора. Вы же знаете, никакая женщина не согласилась бы любить его, ведь он старый человек, сколько же ему было, пятьдесят, я думаю.

Члены следственной комиссии стали переглядываться, их председатель, похоже, был уж не таким ничтожеством, во всяком случае он знал свое дело.

– Григорий Распутин-Новых родился в тысяча восемьсот семьдесят втором году, так что не таким глубоким старцем он был, как вы пытаетесь нас убедить, - сказал Муравьев.
– Ему и сорока не было, в самом соку мужчина. Впрочем, ладно.
– Председатель взял со стола какую-то тетрадь в сафьяновом переплете.
– Это ваша тетрадочка, вы ее писали?

– Моя, - тихо ответила Вырубова.

– Чудесно. Тогда прочтем, что тут написано. "Благословляю и целую тебя". Разве вы позволяли ему целовать себя?

– Да, у него был такой обычай, - едва слышно проговорила Вырубова. Когда я пошла к нему впервые, это было в доме Милицы Николаевны, она мне объяснила, что он всех целует три раза. Она сама подошла к нему, он поцеловал ее и всех тогда целовал три раза, христосовался.

– Может быть, он целовался не три раза, а много больше?
– вкрадчиво спросил Муравьев.
– Не только христосовался, а немного больше, а?

Подследственная Вырубова опустила голову и мучительно покраснела, и члены комиссии внезапно увидели перед собой еще молодую женщину, не лишенную обаяния.