Чтение онлайн

В ночь с 17 на 18 июля 1918 года в Екатеринбурге в подвале Ипатьевского дома вся семья Романовых была расстреляна.

* * *

Последний раз Анна Вырубова видела императорскую семью в марте 1917 года. Еще три дня назад у нее открылся сильный жар и на лице появились подозрительные пятна. Доктор Боткин подтвердил самые худшие опасения: корь. Она лежала больная в Царскосельском дворце, когда в ее комнату, запыхавшись, влетела Лили Дэн, жена морского офицера, одна из немногих приближенных царицы, с криком: "Он вернулся!"

Анне не надо было уточнять, кто вернулся. Она сразу все поняла: отрекшийся от престола царь Николай вернулся домой из ставки в Могилеве. Лили, захлебываясь, рассказывала, как государыня словно пятнадцатилетняя девочка сбежала по ступеням дворца навстречу царю, как потом он рыдал в ее подол и жаловался на измену. Но Анна уже не слушала ее, пытаясь сползти с кровати.

Через несколько часов в комнату к Анне наконец пришла императрица.

– Он теперь успокоился, - сказала Аликс.
– Гуляет по саду, можешь посмотреть.

Вырубова с трудом доковыляла до окна, чтобы увидеть сцену, которая стояла перед ее глазами всю оставшуюся жизнь. Царя всея Руси окружали человек шесть солдат, вернее, шесть вооруженных хулиганов, которые толкали его прикладами и кулаками. Даже сквозь двойные стекла доносились их крики:

– Туда нельзя ходить, господин полковник. Вернись, твою мать, когда тебе говорят!

У Анны потемнело в глазах, и она упала без чувств. В тот вечер, когда под окнами Царскосельского дворца начали стрелять, а императрица сжигала какие-то свои бумаги в печке-голландке, Анна уже мало что понимала. А потом все куда-то исчезли, вместо них по комнатам расхаживали пьяные солдаты и громко ругались площадными словами. Потом словно чертик из табакерки возник какой-то крикливый господин и заверещал: "Отвечайте, когда я с вами говорю! Я министр юстиции Керенский!"

А затем ее куда-то повезли. Отрывками она помнила, что в министерском павильоне Таврического дворца она сидела на жестких стульях вместе с женой военного министра Сухомлиновой, которая выглядела как всегда прекрасно. Потом их обеих снова куда-то повезли. Анне запомнились ворота Петропавловской крепости, открытые нараспашку, и чей-то крик: "Васька! Политических преступниц привезли, одна очень политическая, гы-гы-гы..."

Под ногами в коридоре была какая-то вонючая слизь. Анна все время боялась поскользнуться и упасть. После железнодорожной катастрофы в позапрошлом году она еле ходила, а тут коридоры, казалось, никогда не закончатся.

* * *

Началась жизнь, похожая на медленную смертную казнь. В баню водили раз в две недели по субботам, на мытье давали полчаса. Постоянно было холодно от мокрого пола и стен камеры. У Анны начался бронхит, температура поднялась до сорока, каждое утро солдаты подбирали ее из огромной лужи на каменном полу, куда она падала с кровати в забытьи. Но главным мучителем был доктор Трубецкого бастиона Серебрянников. Толстый, со злым лицом и огромным красным революционным бантом на груди, он сдирал с Анны рубашку со словами: "Эта женщина хуже всех, от разврата с Гришкой и царицей она совсем отупела", - а потом со смаком и оттяжкой бил ее по щекам. Это было его единственное лекарство. Солдаты не изнасиловали ее только потому, что даже для пьяной солдатни она уже мало была похожа на женщину. Боже, зачем она тогда не умерла. Единственной книгой, которую она читала в камере, была Библия.

* * *

В тюрьме Анна Вырубова впервые столкнулась с русским народом, тем самым русским мужичком, которого так любили и жалели в царской семье. Только здесь этот русский мужичок был не придуманным, а настоящим, вечно пьяным, злым и хитрым совершенно идиотской хитростью - и трусливым. Через некоторое время Анна изучила тюремную азбуку и стала перестукиваться через стену со своей соседкой женой военного министра Сухомлинова. Сухомлинова была молодой и очень красивой женщиной, даже в Петропавловке она ухитрялась выглядеть так, словно только что вернулась со светского раута. Солдаты из охраны несколько раз пытались изнасиловать ее, но Сухомлинова останавливала даже самых буйных из них одним взглядом.

Здесь же в тюрьме Анна впервые поняла, как к ее кумирам и к ней самой в действительности относился русский народ. Сначала она была шокирована грубыми словами о том, что царица была любовницей Гришки Распутина, а царь горьким алкоголиком, который вечно валялся пьяный в постели у нее самой Анны Вырубовой. Что за бред! Но вскоре она поняла, что простых людей никакими словами не переубедить в этом. Так же твердо были убеждены и в том, что царица действовала по заданию германской разведки даже те двадцать на вид вполне интеллигентных и образованных господ, которые ее допрашивали.

Но иногда Анна находила у себя в камере кусок хлеба, колбасы или даже дешевую шоколадку. Никто, кроме тех же злобных и тупых хамов из охраны, не мог подбросить ей эти простонародные лакомства. А однажды самый зверский из ее охранников с рябым, вечно опухшим от пьянства щетинистым лицом упал перед ней на колени и прохрипел:

– Я хочу просить тебя меня простить, что, не зная, смеялся над тобой и ругался.
– И далее солдат поведал ей почти невероятную историю: - Ездил я в отпуск в Саратовскую губернию. Вхожу в избу своего зятя и вижу, на стене под образами твоя карточка. Я ахнул. Как это у тебя Вырубова, такая-сякая... А он как ударит по столу кулаком. "Молчи, - говорит, - ты не знаешь, что говоришь, она была мне матерью два года"; да и стал хвалить и рассказывать, что у вас в лазарете он был, как в царстве небесном, и сказал, что, если увижу, передал бы от него поклон, что он молится и вся семья молится за вас.

* * *

Летом семнадцатого года Анну Вырубову, которая явно умирала, перевели из Петропавловской крепости в лазарет арестного дома на Фурштадтской улице. Сюда ее внесли на носилках, но вскоре она начала поправляться не столько от лекарств, сколько от человеческого обращения: отсюда ей разрешили позвонить по телефону домой, а потом разрешили свидания с родителями.

Здесь же Анна впервые узнала правду о "демократической революции". В арестном доме содержались морские офицеры из Кронштадта, "кронштадтские мученики", как их называли. Все они были седые, многие заговаривались - не прошла даром кровавая резня, когда в течение недели озверевшие матросы гонялись за офицерами и гардемаринами и убивали их всех подряд.

Комендант арестного дома, узнав, что в госпитале Вырубовой есть походная церковь, попросил разрешения отслужить там обедню для заключенных. Морские офицеры простояли всю службу на коленях, многие из них рыдали, плакала и Анна.

* * *

24 июля пришла телеграмма из прокуратуры о том, что состава преступления в действиях бывшей фрейлины императорского двора гражданки Вырубовой не найдено. Анну выпустили из-под ареста домой. В Царское Село она предусмотрительно не поехала, а в петроградской квартире родителей ее ждал приятный сюрприз. Там была горничная Александры Федоровны, переодетая как простая служанка. Горничная передала письмо от государыни и коробку с драгоценностями Анны, которые императрица сумела сохранить. Аликс прощалась со своей подругой перед отъездом в Сибирь, откуда никому из царской семьи уже не суждено было вернуться.

На свободе Анна пробыла ровно один месяц. 24 августа, поздно вечером, явился комиссар Керенского с двумя "адъютантами", сильно смахивавшими на недоучившихся гимназистов, и предъявили бумагу с приказом о высылке Вырубовой за границу.

Анну отправили в Финляндию, но уже на станции Рахимякки состав с дикими криками окружила толпа солдат в несколько тысяч. Они требовали расправы над "подстилкой Гришки и Николашки". От ужаса Анна лишилась сознания, что, вероятно, и спасло ее. Очнулась она, когда поезд подходил к Гельсингфорсу, как тогда называли Хельсинки. Здесь на привокзальной площади собралось еще больше народа, в основном солдат, которые орали: "Царская подстилка, дочь Романовых. Иди пешком, по камням!.."