Чтение онлайн

На сколько изменится этот ритм? На день? На два? Возможно.

Он остается бесстрастным.

— Поеду с тобой.

Выгибаю бровь, уточняя с ухмылкой:

— Ты решил познакомиться с моей мамой? Одну меня в Москву не отпустят. С тобой тоже. Наверное, — ситуация смешит, но, скорее смех вылетает более нервный. А всё же хочу знать. Да? Нет? Он действительно не против? Или рано?

— Тебе пора домой, Мира, — заключает Женя двусмысленно.

Не позволяет развить мысль и разложить на составляющие грядущее знакомство с родителями.

Киваю. Ощутимо жму губы, толи от недопонимания, чем сгладить углы, толи от настигшей обиды.

Как-то неправильно всё. Нечестно. Или…

— Всему своё время, — констатирует Женька и плавно откатывает меня с себя в сторону. — Соберу вещи.

— Конечно, — смешок вылетает сам собой. Слово выходит резким и дёрганным.

Наклоняется надо мной, плавно удерживает меж пальцами острый подбородок, который хочу от него отвернуть. Обдумать. Осмыслить. Не позволяет. Держит взгляд и проникает в самую душу.

— Я не отказываюсь, Мира. Ни от тебя. Ни от любой ответственности за свои поступки или слова. Но мне надо всё взвесить и досконально обдумать.

Эйфория улетучивается. На смену серьёзным словам приходят тяжёлые мысли.

Киваю. Будто от меня что-то зависит. Ничего. По факту. Как он решит, так и будет.

— Ты прав, пора домой, — стараюсь держаться нейтрально, а грудь ощутимо вибрирует. — Напиши мне, когда всё обдумаешь.

Крепкие пальцы убирают захват. Глаза тоже снимают меня с невидимой мушки. Он встаёт и не спеша начинает собирать детали нашей одежды.

А я зарываюсь с головой под одеяло. Кусаю губы и едва не реву от досады. Вот тебе и первая ссора!

Куда я лезу? С чего я взъелась?

Стягивает вниз одеяло и усаживает на матрас словно куклу. Съеживаюсь в комок очередного непонимания. Подтягиваю ноги к груди, выбираю максимально закрытую позу.

Перед моими глазами маленький листок. Женька держит его перед взглядом.

«Ты — мой Мир», — прописано на нём красивым курсивом. Отслеживаю соединения букв.

Молча любуюсь моей заглавной.

Переворачивает. А другая сторона исписана не менее ёмким вопросом:

«Так, кто я без тебя?»

Сглатываю, наблюдая за тем, как в правой руке появляется зажигалка, и яркое пламя начинает пожирать буквы по белой диагонали.

Женька сжигает весь текст, а пепел растирает меж пальцев. От белого листка остаётся лишь край. Грязный треугольник со стороной не более сантиметра.

— Запомнила?

Голос звучит без вложенной злобы. Без бесячего чувства и усталости, которая возникает, когда объясняешь кому-то избитые истины.

Однако, этот тембр пронимает до глубины души и вызывает желание извиниться за свою глупость.

Всё просто. А я…

— Прости. У меня не было повода на тебя обижаться. Сложно держать в себе всё и молчать, когда слова так и рвутся наружу. А листок мог бы оставить… Мне… На память…, — неловко улыбаюсь, тушуясь.

— Ветерок, нет ничего дороже воспоминаний. Храни их. Я оставлю тебе большее, чем какие-то бумажки.

Машинально потираю средний палец. Кольцо пришлось снять, чтобы не объясниться с родителями. Ладонь ещё не привыкла к подобной ноше, да только сейчас без него ощутимо пусто. Не хватает. Словно оно уже является частью меня. Чем-то неимоверно важным.

— Домой, — командует Женька и начинает натягивать на меня вещи, словно на куклу.

Позволяю, теряя остатки негативных эмоций. И наполняюсь тем, что вижу. Его жестами, взглядами, выверенностью.

— Напишешь мне ещё, — прошу, наблюдая, как уголки любимых губ ползут вверх и мгновенно преобразуют прямую строгую линию в яркую мальчишескую улыбку.

— Напишу, — отзывается завершая работу. Поднимает меня на руки и несёт к выходу, чтобы завершить образ обувью.

Привычно льну и топлю дыханием в шею. Напряжённую. При всей внешней расслабленности.

— Завтра да? — вывожу не особо понятное.

— И послезавтра.

— Отлично, — отзываюсь устало, но более весело. А нутро и вовсе пропевает по буквам: шикарно.

Мира

— Так и знала, что ты гонишь! — заявляет с порога бывшая одноклассница, бесцеремонно врываясь в пределы моей детской комнаты.

— Давай потише, с чем бы ты не пришла, — шикаю, настороженно поджимая губы, а сама обхожу её с боку и плотно прикрываю дверь в спальне.

— Плохо чувствовала себя вчера, да? — стервозничает она и сводит губы в недовольный, обиженный бантик. — А я, как полная дура, звоню, уточняю. Тёть, Ань, как там Мирка?

— И что? — присаживаюсь на стул, пристально осматривая внезапную гостью.

Расположилась, занимая весь центр кровати. Сидит нога на ногу. Нервно отстукивает по полу неснятыми белыми кедами. Они резко контрастируют с короткой черной плиссированной юбкой и тёмными прозрачными колготками.

Зато гармонично подходят к белой широкой толстовке. А русый прямой хвост и вовсе вносит разбавленные штрихи.

Красивая. Яркая. С правильным макияжем, что добавляет немного лет.

Хочешь не хочешь, а на такую по-любому засмотришься. Тата всегда умело подчёркивает свою природную красоту и прячет недоделки. Недостатков, по её мнению, у женщины не может быть вовсе. Существует лишь поле для работы. И, если у одних эти минимальный дачный участок на пять соток, то другие имеют поместье с гектарами.

Татьяна Скворцова всегда и во всем была уникальной. А с появлением в классе собственной тески и вовсе сменила краткое имя на Тата. Не на бумагах, конечно, однако, быстро обучила всех нужному индивидуальному произношению. С тех пор любой приближенный знает, что речь идёт именно о ней, а не о какой-то там левой Тане.

— Что, «что», Мир? — издевается она своей лукавой улыбкой над моим подсознанием. — Тёть Аня заявила, что ты уже вышла. Прикинь? И почему я тебя за весь вечер так нигде и не встретила?! Удивительно! — повышает голос, грозя привлечь внимание родителей.