Чтение онлайн

— Привет, — протягивает от порога мой ночной гость. Бесшумно приближается к постели с чашкой ароматного кофе. Красивый. Без тени усталости на лице. Привычно одет во всё тёмное.

— Привет, — стыдливо прижимаю одеяло к груди. Кусаю губы, прячу от взгляда нагое тело. Шторы слегка приоткрыты, но уже порядком светло. Зазор пропускает взошедшее солнце. Семь? Не меньше. С минуты на минуту проснется сын, начнет капризничать… — Как он ночью? — продолжаю свою мысль, будто тот, кто стоит напротив способен её услышать.

— Нормально, — бесстрастно пожимает плечами, будто в общении с сыном всё привычно и досконально понятно. — В полудрёме поскулил, поел, на руки пошёл без вопросов.

Усмехаюсь чужому бесстрашию, ищу взглядом свою одежду, объясняю попутно:

— Женечка уже вполне способен вылезти из кровати и прибежать. Маленьким детям сложно правильно обосновать всё непривычное. Твоё появление здесь тоже.

— Кофе, — спокойно протягивает он в мои руки. — Сейчас найду твою одежду.

Соглашаюсь и пью, наблюдая за каждым движением, осушаю разом пол чашки, прослеживая мимику, которой была лишена на долгие годы, сдержанность, за собранностью и монотонностью, в которой скрыт нереальный самоконтроль. Наблюдаю, за всем, что так отмаливала и обливала слезами, лишь бы вернулся, вот так просто, живой.

— Поцелуй меня, пока сын не проснулся, — шепчу тихо и тяну вверх дрожащие уголки губ.

Улыбаюсь. Ему. И новому дню. Вопреки всем обстоятельствам, совести и почившей перед трауром логике. Прошу о том, что предстаёт моим по праву с утра. Один поцелуй. Всего пара минут. Мои. Лично.

Он движется вперёд абсолютно бесшумно. А я смотрю и не верю, что вижу в реальности, на свету, вижу так близко, словно привычно и буднично: как отклоняется при движении светлый ёжик слегка отросших волос, как смотрят на меня голубые глаза, цвета мирного неба, как растягиваются в улыбке губы, под которыми даже слёзы становятся сладкими. Он отодвигает мою чашку на прикроватную тумбочку, нависает сверху, непробиваемым куполом, забирается в одежде под одеяло и накрывает собой, купируя смех, который этим всем вызывает.

— Я тебя люблю, Ветерок, — загоняет фразу в сердце так, что невозможно не верить. — Больше жизни люблю тебя, Мир. Каждый день там любил, а здесь и вовсе потерял меру. Ежесекундно бы с тобой был, не выпускал бы из рук, пока на то были силы.

— И у тебя за это время…? — кусаю губы, хмурюсь, спонтанно уточняя совершенно не то, что хотелось ему ответить. Уворачиваюсь, понимая, что испортила всё, что можно было испортить. Зачем мне знать? Ведь скажет правду. Зачем я вообще начала?

— Мне как-то было некогда, — заключает он тихим смешком. — Нет, спустя четыре месяца от отъезда, в госпитале были медсестры. Наверное. Честно, смутно помню то время. Зато точно знал, что здесь ждала самая желанная и любимая девочка. Ждала не только меня, но ещё и нашего с ней ребёнка, — выдыхает, собирая всю мою дрожь под этой волной. И шепчет, уже без смешков и улыбок. — Я очень сильно пытался к тебе вернуться. Правда. Но пришлось изначально повоевать, взять пару-тройку наград на грудь, завершить начатое, доказать, что я заслушиваю этого права.

— Не продолжай… Пожалуйста, — прошу тише, чем он.

Горячие губы покрывают мои скулы и щеки краткими поцелуями, проходят по глазам, расслабляя веки из-под которых вновь готова прорваться плотина.

— Не продолжать целовать? — уточняет лукаво. — Или продолжать? — задаётся в переходе на губы.

— Продолжать любить, — смеюсь тихо, подставляя солёные щеки под поцелуи и крепкие руки. — Я тебя очень-очень, Жень… Свят… Как бы тебя где ни звали.

— Мам, — тонкий испуганный голосок отрезвляет обоих. Поворачиваю голову к сыну, вытираю остатки слёз, а проговариваю спокойным тоном тому, кто нахально пристроился сверху:

— Я всё ещё не одета.

— Сейчас будет, — сдержанно прилетает в ответ. Он встаёт. Позволяет забрать под одеяло найденные им вещи. Без резких движений подходит к оторопевшему сыну. Усаживается на колени рядом с кучками каких-то ценных бумаг и начинает рассказывать, вернее напоминать ребенку то, что они ещё ночью довольно успешно с ним познакомились.

Секунда, две, три. Не дышу ожидая поджатых губ, испуга и плача. Замираю, успев до этого, под одеялом, как-то натянуть футболку и джинсы. Без белья. Но это сейчас совершенно не важно.

Ещё секунда, две, три. Голубые глаза прикрываются до маленьких тонких полосок, прищур становится схожим с моим, а маленькие ручки, в противовес ожидаемому крику, тянутся вперёд, позволяя зафиксировать их на широкой спине и оторвать малыша от земли.

— Женечка, — прошу сына особым заговорщическим тоном, поднимаясь с постели, — давай мы не будет никому про него рассказывать. Это будет наш с тобой секрет. Ладно?

— Почти уговорила, — издевается тот, кто старше. — Но я ещё ночью разрешил ему называть себя папой.

Задумчиво прикрываю ладонью рот, забираю остывшую кружку. Босыми ногами переступаю бумаги, не зная как ещё более адекватно сейчас реагировать. А что, если сын проболтается своими простыми словами, как быть с родителями…?

— Я допью кофе и пойду собираться, раз вы тут поладили.

Мгновенный звонок от папы лишает необходимости далее думать. Снимаю телефон с полки, где ранее он не лежал, едва нажимаю ответ и сразу же слушаю, не успевая вставить и слова.

— Дочь, мы будем через час, собирайтесь, — заявляет папа вместо приветствия. — Мама останется с Женей. По делу Михаила вскрылись новые обстоятельства. Нас с тобой ждут на допрос, после похороны.

Монотонно соглашаюсь. Для чего-то киваю. Продолжаю испуганно смотреть на того, кто стоит и со спокойным видом покачивает на руках такого же беззаботного сына.

Отключаюсь, проговаривая вслух лишь часть:

— Новые обстоятельства…? — пристраиваю телефон на ближайшее место и отшатываюсь от него в сторону, точно от прокаженного.

— Контейнеры с психотропными веществами на складах, арендуемых у твоего отца, — выдаёт мой любимый информацию, тоном умелого сказкорассказчика. — А ещё производство синтетики в крупных объёмах, под видом химических удобрений. Я же говорил о том, что Озерцов у многих был в разработке. Ты и твой отец могли бы стать для него идеальным щитом, но он спалился раньше, чем начал переоборудовать производство и склады на чужих территориях. Видно просто решил, что его имя уже чего-то да значит, с кем-то более важным не стоит делиться, но поплатился за всё своей жизнью.

Продолжаю удерживать в руке полупустую кружку, из которой, после его слов, едва не расплескиваю за края содержимое. Стою и не верю озвученному. Хотя, теперь наоборот, мгновенная симпатия и любовь со стороны Михаила, обретает какие-то более достоверные границы. К чёрту психологические тренинги мамы. Из этих двоих ещё не понятно, кому у кого стоило бы поучиться!

— И что теперь? — выдыхаю ещё тише, переваривая чужую игру.

Свят… плавно кивает на пол и поясняет всё тем же убаюкивающим тоном, продолжая прижимать к себе притихшего ребёнка.

— Здесь контрактов на изготовление, сбыт и оптовый экспорт ни на одно пожизненное. Тебя будут расспрашивать. Отвечай честно, что ни о чём не догадывалась. Документы кому нужно скину. Неделя, две, ты останешься в стороне, без претензий аннулировать брак, но с возможностью прежней смены фамилии.

— А потом? — трачу время, с трудом понимая, успокаивают меня его слова или наоборот разжигают накал эмоций. Пройти ещё раз через все эти допросы, да вдобавок с отцом… Это, больше, чем слишком.